За мыслями не заметил, как вышел к полянке заветной, на которой дуб рос. Остановился на краю и замер. От дуба вся в лучах солнечных шла к нему Дарья. Отец Иона сморгнул, потёр рукой занывшую грудь. Нет, не она, но как похожа! Дочь? По годам мала для дочери… Внучка? А не зря ли не поверил, что от него Дарья Василиску родила, а не от мужа. Клялась-божилась — не поверил. Не захотел поверить. Жену с дочкой заиметь совсем не то, что на полянке на тайных свиданьях с милушкой любиться. Зачем ему обуза? Ему, правой руке самого Кудеяра…
Девушка наклонилась и принялась собирать ягоду в ранее не замеченный монахом берестяной туесок. На путника бросала изредка любопытные взгляды. Отец Иона добрёл до дуба. Прислонился к дереву, дух перевести. Только собрался присесть, как что-то шмыгнуло в траве у самых ног. «Будь то змейка серая», — вновь мелькнуло в голове. Тряхнул поседевшими, но ещё густыми кудрями, отгоняя прочь докучливую мысль. Концом посоха пошарил в траве — ничего, видать, привиделось. Тяжело опустился на землю, сел, спиной прислонившись к шершавому стволу. Вздохнул, прикрыл глаза. Эх, Дарья…
Когда повязали атамана псы царёвы, бежать пришлось. На полянку заветную прискакал, решился позвать с собой Дарьюшку. Думал, рада будет — сколь раз просила забрать их с дитём от мужа постылого. Куда там. Как узнала, что не охотник он, как ей думалось, а лихой человек, принялась душегубом кликать, да проклятья слать. «Будь то нетопырь ночной», — резануло память. Монах почему-то увидел себя со стороны похожим широким чёрным одеянием на большую летучую мышь. Пробормотал: «Вот тебе и нетопырь». Вновь воспоминанья захлестнули.
После того, как зарыл Дарью, в бега подался. В монастырь случайно попал: скрыться, пересидеть облавы. Да так и остался. Понял, нет ему места в миру. Разбойничать — силы не те, доля крестьянская не по нутру. Хорошо, грамоту разумел. Поручил настоятель книги старинные переписывать. Догадывался старый лис, что нет покоя и смирения в душе нового монаха, да нужда была в грамотеях… Неожиданно перед глазами отца Ионы стали выплывать, сменяя друг друга, лица им убиенных. Ужаснулся числу их. Никогда не щадил ни девиц, ни стариков, ни малых детушек. А тут навалилось раскаяние глыбой каменной, на землю повалило. Краем уходящего сознания успел увидеть лик то ли Дарьи, то ли внучки и улыбнулся прощальной улыбкой.
***
Три века спустя…
Время двигалось к полудню. Савельич вышел из кабака и надел фуражку. Луч солнца отразился от латунной бляхи на форменном сюртуке с надписью «Лъсной сторожъ». «Не зря Санюшка начищала, — лесник усмехнулся в усы, вспоминая старательность девочки. — Вот ведь, в девичество внучка скоро войдёт, а дед ещё ого-го». В хорошем настроении, раскрасневшись от выпитой чекушки, Савельич явился в свой домик на окраине леса. Санюшка обрадовалась и быстро собрала на стол.
— Маменька велела не ждать её, — сообщила она деду, вручая тому деревянную ложку.
— Вкусные щи, — похвалил Савельич девочку.
— Деда, ты ж даже ложку ещё не обмакнул, — фыркнула Санюшка.
— Ну дак, по виду, да по запаху, — не растерялся дед, перекрестился и приступил к трапезе. — А маменька-то где? — спросил он, доев и облизав ложку.
— Опять в Михайловку пошла, — вздохнула Санюшка.
Савельич нахмурился. Слухи о соседней деревушке ходили нехорошие. Бабы в селе шептались, секта там. То ли молокане, то ли ещё кто. Но, может, и врут, бабы-то — винные пары быстро разогнали сомнения. А тут ещё Санюшка пристала:
— Деда, а почему ты на Кудеярову поляну ходить не велишь. Земляника там, говорят, большая, вкусная.
— Нехорошее это место, лапушка. Слышал я от прадеда своего, на той поляне Кудеяр много людишек порешил. Не щадил варнак ни баб, ни стариков, ни малых детушек. Столь кровушки пролилось, что землица впитывать её уж не могла. Видала, в овраге глина красная. — Девочка, слушающая с приоткрытым ртом, кивнула. — Учёные, что позапрошлогодь проезжали, говорят сорт такой. Может, и так. А может, и деды наши правы, от крови то невинноубиенных. А ещё слыхал я, что сам Кудеяр призраком на ту поляну является. То змейкой, то птахой, то нетопырём, а то монахом древним. Раскаялся, говорят, варнак в старости, в монастырь ушёл. Вот послушай, — Савельич затянул свою любимую песню:
— Жили двенадцать разбойников,
Жил Кудеяр атаман.
Много разбойники пролили
Крови честных христиан*.
Песню прервало хлопанье двери. В горницу вошла Анна. Савельич впервые увидал дочь как бы со стороны. Одеянье тёмное, плат строго повязан, исхудала последнее время: кожа да кости, губы неодобрительно поджаты: монашка, ни дать, ни взять. А ведь молодая баба, тридцать годков только минуло.