— Что ж ты так его не любишь, Агань? Он же тебя не обижал.
— Попробовал бы, — усмехнулась Агафья, затем стала неожиданно серьёзной. — Устя, пока мы с тобой на полях сутками пахали, пластались, этот ферт с Зинкой-дояркой закрутил.
— Врёшь! — Устя отшатнулась, словно от удара.
— Незачем мне, — веско произнесла Агафья. — Сама видала, как они обжимались, да люди добрые кой-что рассказали. Эй, Устинья, чего это с тобой? Не стой ты как мёртвая. Хочешь, я Зинку, холеру эту, побью. А давай Петьке физию намылю? Мигом к тебе вернётся.
— Не нужно, — Устя старалась говорить бодро, а внутри всё съёжилось от боли. — Мне чужие объедки ни к чему.
— Вот и правильно! — обрадовалась Агафья. — Устенька, это и к лучшему. А то уж я подумывала Петьке внушенье сделать, чтоб от тебя отлепился. Не пара он тебе. Ферт и есть ферт.
Агафья, как могла, отвлекала подругу, шутила, пересказывала деревенские сплетни. Устя кивала, пару раз удалось выдавить улыбку. Гордость не позволяла убежать и заплакать, да ещё нежелание показаться слабой перед подругой.
К Агафье подошёл председатель и отозвал в сторонку. Они присели на бревно и, закурив, принялись что-то оживлённо обсуждать. Председатель вертел в руках пачку папирос. Устя даже немного отвлеклась. Такие папиросы председатель специально привозил своим трактористкам из города. Устя тоже курила. Не всегда, только в ночную смену, когда глаза слипались от невыносимого желания спать. Помогало. Может, пойти стрельнуть папироску, затянуться и пройдёт тупая сжимающая боль где-то там, в душе.
Она уже совсем решилась, как из-за Правления вывернули Пётр с Зинкой. Идущие под ручку, смеющиеся, счастливые. Пётр, заметив Устю, замедлил шаг, а Зинка глянула с нескрываемым торжеством. Устя как можно равнодушнее поздоровалась и отвернулась. Изо всех сил подавляя спазм, перехвативший горло, она выждала ещё немного и медленно пошла прочь. Только выйдя за околицу, дала себе волю и побежала подальше от деревни, от подлого изменщика, от разлучницы, от себя самой.
Устя не видела, что уже смеркается, не чувствовала земли под ногами, не понимала, где находится. Она бежала, пока не начала задыхаться. Только тогда остановилась, прижалась к дереву и огляделась. Немного отпустило. Откуда-то слева раздались голоса. «Это же дальнее поле, — подумала девушка. — Вон и навес, и мешки с зерном. Наверное, к сторожу, деду Тихону, кто-то пришёл». Устя зашла в перелесок и побрела между деревьями, видеть никого не хотелось. А уж тем более деда Тихона, говорливого ехидного старика. Она дошла до первого пенька, на краю полянки, присела на него и только тогда расплакалась, сняв с головы косынку и утирая ей горькие слёзы.
Вскоре на косынке не осталось сухого места. Устя ещё пару раз всхлипнула и затихла. Отчаяние и обиду сменяла ненависть. К Петру, и особо к Зинке, к «груберьяночке-разлучнице», взгляд которой торжествующий, наглый занозой засел в памяти. «Самой приконтрить или узнать, как порчу навести», — думала Устя, рассеяно оглядываясь вокруг. Взгляд упал на стоящий посреди поляны гладкий камень. «Это же Язвень», — осенило девушку, и она вспомнила рассказы бабушки.
Давно случился невиданный падёж скота от сибирки. Скот закопали подальше от деревень, поставив заговорённый против сибирской язвы камень — Язвень. Ворожею, его заговорившую, издалека привозили, чтоб ей заплатить всем миром скидывались. И помогло ведь. Падёж прекратился и с тех пор ни одного случая сибирки не было. Давно, деревья вокруг повырастали. И ещё кое что вспомнилось Усте. Поговаривали, если захочешь кого извести, нужно встать рядом с Язвенем, закрыть глаза, представить, того, кому зла желаешь и трижды сказать: «Язь те в душу», да в залог дорогую сердцу вещицу оставить.
Девушка свернула косынку, поместила у камня, встала рядом, закрыла глаза. Попыталась представить Зинку. Вновь изнутри поднялась горечь: бросил Пётр, не помогли ни косынка кумачовая, ни нарядная одежда, ни сапожки, тятенькой сшитые. Мелькнула мысль, а если б не была недотрогой, если б уступила уговорам, может тогда... «Всё равно бы бросил, когда наигрался, — сумела честно сама себе ответить Устя. — Но Зинку-холеру, не прощу». И тут всплыли в памяти смеющаяся парочка и торжествующее лицо соперницы.
— Язь те в душу! Язь те в душу! Язь те в душу! — со всей силы пожелала Устя Петру ли, Зинке ли, сама толком не осознавая, кому больше, и открыла глаза. Показалось, пахнет гарью.
Девушка принюхалась, нет, не показалось, огляделась. Дыма не видно, да и как увидишь, почти стемнело. Запах усилился, явно что-то горело. Тайга не может, деревня далеко, неужели зерно? Устя побежала к дороге, враз забыв и про Зинку, и про проклятье. Издали увидела горевшие мешки. Подбежав, нашла лежащего там же под навесом сторожа. Подошвы коротких валенок-котов дымились. Устя потормошила деда, он не шевелился. Она подхватила его под мышки и оттащила подальше, стянула коты, обжигаясь. Старик застонал. «Жив!» — обрадовалась девушка и кинулась к мешкам. Ухватила один, попробовала сдвинуть с места. Огонь больно опалил руки.