Устя огляделась, кинулась к трактору, мимолётно пожалела, что тот разобран для ремонта, отсоединила крюк с цепью, которым цеплялась сеялка. Дело пошло быстрее. Устя поддевала горящий мешок крюком и волоком тащила от остальных. Короткая цепь быстро нагревалась, трактористка прихватывала её подолом юбки. Ей удалось оттащить всё, что горело, оставалось потушить. Устя подошла к деду Тихону, уже сидевшему и потиравшему голову. В горле першило. Она зашлась в кашле, с трудом выдавив:
— На помощь... позвать... поехать — трактор не на ходу...
— Из берданки шмальни, — посоветовал сторож. Тут только Устя заметила валявшееся в траве старенькое ружьё. Подняла и чуть не выронила от боли в руках, покрытых ожогами. Превозмогая боль, вскинула и выстрелила вверх. Приклад ударил в плечо отдачей, в ушах зазвенело. Устя охнула и упала в обморок.
Очнулась, когда уже подбегали люди. В деревню их с дедом отвезли на телеге. Сторож лежал тихо, слегка постанывая. У Усти возникло подозрение, что хитрый дед избегает расспросов. Зерно не просто так загорелось. Но потом стало совестно, зачем напраслину возводить на старика.
Фельдшер, бывший полковой лекарь, быстро обработал Усте руки, намазал мазью и перевязал. Вручил какие-то порошки, велел приходить через день и отпустил. Сторожа оставил в больничке. У крыльца собрался народ. Председатель, опередив остальных, обнял Устю и поцеловал в растрёпанную макушку.
— Ну, Устинья, ежели б не ты... да что там говорить, — председатель махнул рукой, глаза его подозрительно заблестели. — Ты в комсомол хотела, так я первый тебе рекомендацию дам. А сейчас иди, отдыхай, дорогушечка.
Устя отправилась домой вместе с охающей и причитающей бабушкой. А ночью ей стало плохо. Она металась по кровати, бабушка свой угол уступила, обычно девушка спала на полатях. Боль скручивала в узлы, заполняла целиком, выползала вперёд, давя все мысли и чувства. Бабушка с отцом хлопотали вокруг — давали пить, обтирали выступавший на лице Усти липкий холодный пот. Наконец, вспомнили о порошках, выданных фельдшером. Приняв один, Устя почувствовала, как боль отступает. Не уходит, нет, слегка отодвигается в сторонку. Но и этого хватило, чтобы погрузиться в сон, мгновенный, глубокий.
Просыпалась Устя постепенно. Сначала появились звуки, медленно приходило их узнавание: мерный храп отца, тихий с присвистом — бабушки, скрип половиц под осторожными шагами. Шагами? Сон отлетел, как не было. В избе ходил кто-то чужой. Устя открыла глаза, вздрогнула, увидев потолок непривычно высоко, только чуть позже сообразила — она на бабушкиной койке. Повернула голову. Взгляд уткнулся в ситцевую занавеску, отгораживающую угол. Начинало светать. Девушка прислушалась, может, заспала, шаги приснились?
Половица скрипнула ближе, колыхнулась занавеска.
— Тятя, бабаня, — позвала Устя, но из горла вырвался лишь сиплый шепот. Храп не прекратился, родные, измученные бессонной ночью, крепко спали.
Из-за занавески показалась чья-то рука, скрюченная, в струпьях, медленно отодвигающая ткань.
Устя приподнялась, попыталась крикнуть, получилось тихое сипение. Занавеска отдернулась, и девушка от страха упала обратно, замерев. Напротив койки стояла высокая старуха в тёмном платье и с кумачовой косынкой на свисающих лохмами седых волосах. Лицо, покрытое безобразными язвами, подёргивалось судорогой. От всей фигуры исходила угроза. Повеяло запахом тления. Устя встретилась взглядом со старухой и почувствовала, как цепенеет тело, наливаются тяжестью веки. Уже засыпая, успела увидеть разгоравшийся в угольно-чёрных глазах красный огонёк.
Снова проснулась Устя, когда совсем рассвело. Тятенька в это время уже уходил, но бабушка негромко кому-то сетовала:
— ... добро она спасала. Дак ежели б своё добро-то!
— Своё, бабаня, — негромко сказала девушка. Голос получился хрипловатым, но уже без сипения. На этот раз услышали. Занавеска отодвинулась, и у кровати засуетились бабушка с крёстной.
— Проснулась, милушка, что сказала-то? — спросила бабушка.
— Добро, говорю, своё, народное, значит, и моё тоже.
— Своё, своё, — послушно закивали старушки, видно, стараясь не перечить больной.
Они помогли Усте умыться, одеться и усадили за стол. В нос ударил запах бражки из ковша.