Крёстная суетливо заговорила:
— Тут мужику моему десять лет как помер, вот мы посидим, помянем, ты уж, девонька, не суди.
За разговорами, едой, Устя забыла о ночном кошмаре. После принятого порошка вновь захотелось спать, она пошла к кровати, и остановилась как вкопанная: на ситце отчётливо отпечатался след руки. «Вчера сама и запачкала, просто не заметила сразу», — спряталась Устя за отговорку, прилегла и задремала под женский говорок. Проспала до обеда.
В обед заявилась Агафья. Со всеми поздоровалась, пояснив, что на часок отпустили. Махнула полкружки бражки, предложенной крёстной, закусила наспех и только потом прошла к Усте, захватив с собой табуретку.
Она, понизив голос, сообщала подруге новости. По душу сторожа приезжали двое из ГПУ, молодой уполномоченный в форме и пожилой дядька в штатском, долго допрашивали. Поджигателем оказался кум сторожа из соседнего села, бывший подкулачник. Деда Тихона не забрали, совсем плох старик, фельдшер сказал: суток не протянет. Говорила Агафья тихо, но старушки услышали.
— Эх, яблочко,
Да куды котишься,
В ГПУ попадёшь,
Не воротишься, — затянула пьяненьким голосом крёстная. Бабушка на неё зашикала.
Агафья продолжала:
— Уполномоченный из ГПУ про тебя спрашивал, как там оказалась. Я ему: мол, мало ли куда красивая девка на свиданки бегает. Сама подмигиваю, он как девица покраснел, на рожу-то он приглядный, но низенький, мне до уха. А, чуть не забыла, там Петька рядом крутился, его аж перекосило. Подумал, небось, ферт, что ты с другим залюбилась.
В избе появился новый гость. Председатель, непривычно тихий, растерянный. Он прошёл к лавке, тяжело опустился на неё, снял кепку и сказал:
— Беда у нас, бабоньки. Считай, полстада в одночасье обезножело. Все лошади, молодняк, несколько коров. Агафья, ты ж не только на тракторе, на машине шоферить умеешь? — Агафья кивнула. — Езжай в райцентр за ветеринаром.
Агафья с Устей встали и подошли к столу. Устя, почувствовав слабость, опустилась на табурет.
— А Игнат, шофер-то куды делся? — спросила крёстная.
— Да всё к одному! — Председатель в досаде швырнул кепку на лавку. — Арестовали. Кто-то донёс, когда только успел, что частушки Игнат пел, порочащие советскую власть. Я пробовал защитить — если и было, то по пьяни, не со злого умыслу. Куда там, только и сказали: разберёмся, невиновен, отпустим. Игната в машину и увезли. Так что вы, дорогушечки, языки особо не распускайте. Агафья, чего глазки отвела? Вон недавно как их товарищу из органов строила. Тебя больше всех касается, поняла?
Трактористка, старательно отворачивающаяся, чтоб председатель не уловил запах спиртного, вновь молча кивнула. Зато крёстная запричитала:
— Осподи, что деется! Завёлся аспид, своих закладывает. Не душа у него, язва поганая, — наполнила кружку бражкой, предложила председателю, тот лишь рукой махнул, надел кепку, подтолкнул в спину Агафью и вышел вместе с ней из избы. Крёстная выпила одним махом и заплакала, уронив голову на руки. Вскоре так и заснула, посапывая и изредка всхрапывая.
Бабушка захлопотала по хозяйству. Устя пыталась помочь. Пробовала в избе подмести, но не смогла удержать веник забинтованными руками. Раза три поднимала и вновь роняла, пока бабушка не выдержала:
— Отдыхай, милушка, какая с тебя работница.
С наступлением вечера девушку охватило беспокойство, вдруг вновь привидится страшная старуха. Устя представила скрюченную чёрную фигуру, горящие красным огнём глаза. Её передёрнуло. Она гнала от себя тревогу и пугающие видения. Удалось отвлечься, когда пришёл домой отец. Он принялся рассказывать бабушке с протрезвевшей крёстной последние новости.
Привезённый Агафьей ветеринар заподозрил у животных сибирскую язву.
— Да как же, в таку-то стужу и сибирка? — изумилась крёстная.
Отец пояснил, что ветеринар тоже сомневается и потому завтра привезёт из города специалистов. Если подтвердится, что сибирка, больной скот придётся забивать и сжигать.
— Язва только огня и боится, — добавил отец. — По домам завтра пройдут, домашнюю скотинку проверять, доктор велел осторожней быть, эта зараза и к людям цепляется.
— Ох ты ж, лишеньки, — загоревала бабушка, — а мы то на Устины трудодни хотели в колхозе телушечку взять.
— Бабаня! — возмутилась Устя. — Тут общее горе, а ты о своём печёшься.
Крёстная не могла успокоиться, мотала головой и приговаривала:
— Что-то тут нечисто. Никак, Язвень кто потревожил.
При этих словах Устя почувствовала, как отливает кровь от лица, и холодеют руки. Со всеми событиями она успела забыть о своём проклятье. Неужели дошло? Но скотинка-то причём. Тятенька вон говорит, что и для людей сибирка опасна. Выходит, Зинка с Петром тоже слягут. Получается она, Устя, из ревности такую беду на них навлекла, да и на весь колхоз. Девушка пошатнулась, оперлась о стол рукой и застонала от боли. Родные вновь засуетились вокруг. Заставили выпить лекарство и улечься в постель. Крёстная осталась ночевать.