Устя сделала вид, что спит, сама же себя убеждала, что случившееся просто совпадение, что стыдно верить в проклятья и наговоры. Незаметно навалился сон. Спала Устя тревожно, металась, видно, был жар, сквозь сон она чувствовала, как кто-то — бабушка или крёстная — прикладывают ей ко лбу мокрую холодную тряпицу. Забылась перед утром. Проснулась внезапно, почувствовав чей-то пристальный взгляд.
Страшная старуха стояла около занавески, ближе, чем прошлой ночью. Она не шевелилась, просто смотрела, в глазах мелькали красные огоньки. Устя почувствовала, как её снова затягивает в забытьё, словно в болотную тину или липкую грязь. Уже во сне она отчаянно карабкалась вверх, наконец, выбралась и только вздохнула полной грудью, как вновь ухнула вниз вместе с периной. Кто-то сел рядом на кровать. Устя вскрикнула и открыла глаза.
— Прости, милушка, испужала я тебя, — раздалось виноватое бормотание бабушки. — Ходила до ветру и забыла со сна, что ты на моей койке.
Устя села в постели, посмотрела на бабушку, крёстную, поправляющую гребень в седеньких волосах, тятеньку, отчаянно зевающего, и в голос заревела. А потом, путаясь, перескакивая с одного на другое, рассказала про Язвень, про проклятье, про старуху в её, Устиной, кумачовой косынке. Бабушка и крёстная всполошились. Отец же, наоборот успокоился и побрёл спать, шепча:
— Я уж думал, спаси Господи, спортил Петька девку, а тут бабкины сказки...
— Устинья! — строго произнесла бабушка. Устя от такого обращенья даже плакать перестала. — Никому не вздумай это рассказать. Сама говорила, тех, кто в приметы верит — в комсомолки не берут.
Устя потрясённо прошептала:
— Бабаня, ты ж всегда против была, ну, чтоб я вступала.
— А то ты меня спрашиваешь, — махнула рукой бабушка и хитро улыбнулась. Знала Устя такие улыбки, с детства помнила. Нашла бабушка, какие слова сказать, чтоб своего добиться. И ведь права она, молчать нужно.
Крёстная что-то тихонько бормотала под нос.
— Лёлька, ты чего? — спросила Устя.
— Сибирка сюда приходила. А вот почему тебя не тронула? Проклятья ведь и на того, кто их насылает, падают, плата такая.
— Огонь, — сказала бабушка. Устя с крёстной непонимающе переглянулись. — У тебя, милушка, на руках следы огня. Сибирка потому и не подходит близко.
— А когда заживёт, тогда что? — растеряно спросила Устя.
Старушки дружно вздохнули. Бабушка украдкой перекрестилась. Усте стало не по себе.
— С утра побегу, поспрашиваю, может, кто заговоры старинные помнит, да как проклятья всякие снять, — пообещала крёстная. — А вы лампы керосиновые готовьте, я одну притащу, у соседей попросите. Ночами жечь будем, беду отгонять, пока средства от неё не найдём.
Бабушка и крёстная принялись вспоминать всё, что знали о сибирке. Устя откинулась на подушку и прикрыла глаза. Успела услышать, что Сибирка струпья на тело насылает, если же душа с гнильцой, то внутрь забирается. И становится не душа — язва поганая, такого человека только по делам богомерзким распознать можно. Дальше девушка провалилась в сон без сновидений. Словно бабушка с крёстной отогнали кошмары.
Утром Устя обнаружила комок засохшей грязи там, где стояла старуха. Бабушка тоже заметила, ринулась за стоящим у входа веником и принялась выметать сор из избы.
— Так надо, — пояснила Усте, которой в детстве за подобное попадало не раз и не два.
В обед появилась крёстная с лампой в руках. Она принесла новость, что спецы признали сибирку. Это было явно не всё, вид крёстная имела загадочный, но делиться тем, что узнала, не торопилась. Сказала лишь: «Потом», и заторопила идти в больничку.
Деревня казалась вымершей и словно придавленной тяжким грузом, не брехали собаки, детвора не бегала по улицам. По пути никого не попалось и лишь неподалёку от Правления увидели бредущую навстречу Зинку. Доярка ревела белугой, размазывая слёзы по щекам. Платок сбился на затылок, волосы разлохматились, рукава белой кофты были небрежно закатаны. Видно, случилась беда. Устя, поравнявшись, встревожено спросила:
— С Петром что стряслось?
Зинка остановилась.
— Да что ему, кобелю, сделается? — Махнула рукой, как отрубила. И добавила жалобно: — Коровушек забили. Зорьку, Красулю, Звёздочку. Деточек моих золотых. Такие ласковые были, послушные...
Зинка пошла дальше, всхлипывая так горько, что Устя почувствовала, как защипало в глазах. Бабушка с крёстной тоже утирали слёзы.