Уже у больнички, добротной просторной избы, Устя встала как вкопанная и прошептала:
— Она же хорошая, Зинка-то. А я ей — проклятье.
— Ревность тебе, милушка, глаза замстила. Но что уж, сделанного не воротишь, — отозвалась бабушка.
Крёстная добавила:
— Не кручинься, попробуем напасть побороть. Есть средство.
Фельдшер сопровождающих дальше порога не пустил, ворча: «Нечего тут режим санитарный нарушать». Осмотром же остался доволен.
— Ну, девонька, заживает чудненько. Вот ещё разок повязку наложим, а через пару деньков и вовсе снимем. Порошки, если боль терпимая, не пей больше, не стоит к ним привыкать.
Возле крыльца Устя никого не обнаружила. Держа на весу побаливающие после перевязки руки, она огляделась. Пропажу увидела у Правления. Бабушка с крёстной что-то оживлённо втолковывали председателю. Рядом стояло несколько мужиков и с ними Пётр. При его виде сердце Усти забилось радостно, пришло облегчение: «Жив, невредим».
Девушка направилась к Правлению. Говорили старушки громко, поэтому, пока дошла, Устя уже знала, они просят у председателя борону, чтобы пропахать борозду на подходах к деревне.
— Самое верное средство — сибирку прогнать, — уверяла крёстная.
— Может, вам ещё трактор дать? — насмешливо спросил Пётр.
Крёстная насмешку не уловила и серьёзно ответила:
— Нет, трактор нельзя. Сами впряжёмся, да ещё Устю возьмём, троим надо.
Пётр увидел Устю и принялся ей выговаривать:
— Ты тоже это суеверие поддерживаешь? Как ты можешь? Ты же без пяти минут комсомолка.
— Отстань от девушки, Пётр, — раздался спокойный усталый голос председателя. — Хорошо, бабоньки, выделю вам борону. Вреда уж точно не будет.
Мужики одобрительно зашумели, бабушка с крёстной кинулись благодарить, Пётр возмущался. Председатель обратился к женщинам:
— Идите, дорогушечки, уж простите, не до вас. А ты, Устинья, выздоравливай побыстрее. Твои ручки золотые колхозу ох как нужны.
Перед закатом солнца Устя и бабушка с крёстной стояли у околицы. Борону им притащили мужики, свидетели разговора с председателем. Народ посмотреть высыпал. Но не было ни шуток, ни смеха, несмотря на наряд Усти и старушек: старые вывернутые наизнанку тулупы, платки узлом и концами сверху создающие подобие рогов. Они тронулись под приговаривание крёстной:
— Во тьму изыди, дух отведи, не сиди в гостях на чужих костях, не уйдёшь добром, так гори огнём...
Следом ребятишки пошустрее посыпали борозду заранее припасённой крёстной золой.
Одна из молодух, лишившаяся из-за сибирки лошади, в голос заревела, её поддержали другие. Над деревней стоял вой как по покойнику. Плач заглушал слова наговора.
Домой вернулись затемно, еле передвигая ноги от усталости. Устя опустилась на лавку, крёстная принялась лампы, а их набралось пять штук, расставлять по избе. Отец поворчал, но сходил и принёс бидончик керосина. После собранного на скорую руку ужина в освещённой как днём избе, крёстная подсела к Усте. Она расчёсывала девушку, заплетала на ночь и говорила, говорила.
— Вот ведь, девонька, тебе ещё дело одно сладить нужно. И мы тебе в том не помощницы. Пока руки не зажили, и Сибирка над тобой полной воли не имеет, сходи к Язвеню. Что вздрогнула? Страшно? Нужно, милая. Обойди камень трижды и проговори: проклятье забудь, под камнем будь, вернись назад, отдай заклад. Повтори. — Устя старательно повторила. — Как третий раз обойдёшь, увидишь у камня свой заклад — косынку. Хватай и беги прочь, не оглядываясь. Не медли, не вошкайся, иначе беда.
— Я в ваши бабьи сказки не верю, но с тобой, Устя, схожу, мало ли чего, — неожиданно сказал отец.
— Нельзя, — строго произнесла крёстная. — Сама наша девонька кашу заварила, самой и хлебать полной ложкой.
— Спасибо, тятенька, — Устя обняла отца за шею. — Сама управлюсь.
Ночью ей снилось, как убегает она от огромного, катящегося на неё камня. Несколько раз почудилось, как кто-то стучит в дверь, скребёт по стеклу. Старуха Сибирка в эту ночь не приходила.
Утром забежала после ночной смены Агафья.
— Чего это у вас дверь извазюкана и окна? Словно кто руками в грязи ляпал?
Бабушка с крёстной побежали смотреть, потом бабушка вернулась за тряпицей с ведром. Тятенька ушёл ещё затемно, наверное, не увидел.
Устя представила ходящую вокруг дома Сибирку и поёжилась. Значит, стук не приснился. А ещё она боялась, что подруга начнёт ругать за вчерашнее, наверняка уже прослышала. Агафья и начала, да только не за то.
— Почему хворая в борону впряглась? Дождались бы меня со смены, я б одна проборонила, уважила б твоих бабушек. — Агафья от души зевнула, потянулась и добавила. — Пойду, подремлю, в обед перед сменой загляну.