Дядя Петя стоял у машины с монтировкой в руке.
— Хотел уже идти вас выручать, — признался он. — Шарились на углу дома какие-то типы подозрительные. Куда везём? — кивнул водитель на мамочку с ребёнком.
— В Третью инфекционную, — ответил Дима и открыл предусмотрительно не захлопнутую дверцу.
До выезда из посёлка добрались заметно быстрее. Видимо, дядя Петя спешил выбраться из опасного места. Нервозность его передалась остальным. Старичок-реанимобиль прыгал по кочкам, пытаясь вытрясти внутренности у своих пассажиров. И только малыш безмятежно заснул на руках у мамы. Неожиданно машина остановилась. Раздался раздосадованный голос водителя:
— Да что же за непруха такая!
Медики одновременно заглянули в кабину, едва не стукнувшись лбами. Поперёк пути лежало большое дерево. Дядя Петя выскочил из реанимобиля, направился к преграде, пару раз толкнул ногой и пошёл к краю дороги, видимо, проверить, можно ли объехать. Соня посмотрела, как он уходит из света фар в темноту, повернулась к врачу, но сказать ничего не успела. Отчаянный вскрик разорвал тишину ночи, за ним ещё один, перешедший в хрипение. Дима рванул к выходу. Соня сунулась, было, за ним. Мамочка привстала с лавки, прижимая ребёнка. Дима обернулся, рявкнул грозно:
— Сидеть всем здесь, — выскочил из салона, захлопнув дверцу.
Ребёнок заплакал, мамочка принялась его укачивать. Растерявшаяся Соня опомнилась. Она протиснулась между водительским и соседним креслами и схватила рацию, пытаясь одновременно рассмотреть, что творится в темноте. Там метались тени. Много теней. Толпа. Многорукое копошащееся чудовище.
— Всем! Всем! Нападение на шестую! Ответьте! Нападение на шестую! Вызывайте полицию на выезд из Воровайки. База, ответьте, наконец!
В рации что-то затрещало, сквозь помехи с трудом прорывался голос диспетчера.
— Вызовем... держитесь... нападения по всему Восточному... людей не хватает... — раздался свист, далёкий приглушенный вскрик, и рация смолкла окончательно.
Соня швырнула бесполезный прибор на панель, достала сотовый и застонала от досады — разряжен. Значит, помощи не дождаться. Взгляд упал на забытую водителем монтировку, руки ухватили импровизированное оружие, опередив мысли. Соня заметалась: бежать на помощь к дяде Пете и Диме или ждать здесь и отбиваться в случае нападения. Наконец, решившись, она села на водительское сиденье, и ругая себя за то, что не научилась водить машину — было бы здорово протаранить толпу нападавших — потянулась к дверке. Та неожиданно распахнулась. Дима стоял в тёмных очках, огромные клыки не умещались за нервно подрагивающими губами. У Сони дыхание перехватило от возмущения, обретя дар речи, она выпалила, отбросив всякую субординацию:
— Димка! Очумел? Там дядю Петю бьют, а ты выделываешься!
— Дяде Пете уже не помочь. И я не выделываюсь, — произнёс Дима грубым, не своим, полным отчаяния голосом. — Чем-то опоили на посвящении, смотри, — он вытянул вперёд руки, с длинными, как когти, ногтями и обросшие тёмной шерстью. — Но это не самое страшно. Страшно, что я тебя, даже тебя, хочу не только как женщину, но и как... еду!
Соня вжалась в сиденье, разум отказывался верить глазам. В Диминых очках отражалась теперь не луна, там дрожали от страха две маленькие беззащитные Сони. Они прижимали к груди монтировку и не знали, смогут ли применить её против дорогого человека... или не человека. Ужас из сердца вытеснила болезненная невыносимая жалость.
— Ох, Димочка, чем же тебе помочь?
Его лицо перекосила судорога, из груди вырвался стон.
— Соня, они... мы... В общем, лунные воины боятся света. Сидите в машине, не высовываясь. Вам нужно продержаться, пока не рассветёт. Попробую их увести.
Дима вновь захлопнул дверку и кинулся в сторону с каким-то звериным воплем. Ему откликнулись и бесформенная, чёрная даже на фоне темноты, масса покатилась следом. Раздался топот множества ног и шуршание, словно что-то волокли по земле. Кого-то волокли. Соня поняла это, когда в полосу света на мгновение попала рука с командирскими часами. Дяди Петина рука. Без нескольких пальцев, с вырванными клоками кожи и мышц, местами обнажавшими кость. Безумно захотелось закрыть глаза, спрятаться под одеяло, и чтобы всё происходящее оказалось всего лишь страшным сном. Или заплакать, завыть, забиться в рыданиях. Но там, в салоне юная женщина и малыш. Теперь только Соня отвечает за них. Она вновь протиснулась между сиденьями, прибавила свет и, встретившись с расширенными от страха глазами мамочки, спросила:
— Слышала?
Та молча кивнула. Соня присела напротив. Ребёнок завозился, мать обнажила грудь, раздалось довольное чмоканье. «Даже не узнаешь, как там мои, — накрыла Соню новая волна отчаяния. — Живём в Центральном, мальчишки спят с ночником, но всё же».