— Ну вот, погляди, — сказала Донна. — Только этого не хватало.
— Слушай, хватит со мной шутить. Ты…
— Убирайся отсюда! — рявкнула она прямо ему в лицо. Слюна брызнула ему на лоб и щеки.
— Что тебе от меня нужно? Уходи! Поищи себе другую дуру!
— Ах ты дешевая сучка, — сказал он злобно, не выпуская ее плеч.
— И забирай свой гардероб. Можешь выкинуть его на помойку.
Она, наконец, вырвалась и пошла к раковине, чтобы взять тряпку. Руки ее дрожали, желудок выворачивало. Внезапно она подумала, что сейчас ее стошнит.
Она встала на четвереньки и принялась подтирать пролившееся молоко.
— Ты думаешь, что что-то из себя представляешь? — сказал он. — Неужели твоя дырка слишком хороша для меня? Вспомни, как ты извивалась и просила: "Еще! Еще!" Помнишь?
— Забудь про это, подонок, — сказала она, не подымая глаз. Волосы упали ей на лицо, и она была этим довольна. Ей не хотелось, чтобы он видел ее бледность. Все происходящее казалось ей каким-то кошмаром. Как будто, посмотрев в зеркало, она увидела в нем старую, ухмыляющуюся ведьму. — Уходи, Стив. Я не хочу тебя видеть!
— Ну и что? Позвонишь шерифу Баннермэну? "Здравствуйте, шериф. Это жена мистера Бизнесмена. Тут парень, с которым я трахалась, не хочет уходить. Вы не могли бы забрать его отсюда?" Так ты скажешь?
Она вновь почувствовала страх. До замужества она работала библиотекаршей в Уэстчестерской школе, и всегда боялась, когда ей приходилось говорить — почти кричать — детям, чтобы они успокоились. Они всегда слушались, но ее постоянно мучил страх — что если они однажды откажутся повиноваться? Что тогда? Этот вопрос пугал ее, даже по ночам. Она боялась кричать и делала это только в самых крайних случаях. Крик казался ей какой-то дикостью. Когда тебя не слушают, остается только кричать.
Сейчас страх был таким же. На его слова ответом мог быть только крик. Но кричать ей не хотелось.
— Уходи, — повторила она. — Пожалуйста. Между нами все кончено.
— А если я не уйду? Если я сейчас оттрахаю тебя прямо здесь, на полу, в этой луже молока?
Она взглянула на него сквозь сетку волос. Лицо ее оставалось бледным, и глаза на нем казались огромными.
— Тогда тебе придется попотеть. И если я только смогу выцарапать тебе глаза, я не стану раздумывать.
Прежде чем снова опустить глаза, она заметила, что он колеблется. Он знал, что у нее хорошая реакция. Он мог обыграть ее в теннис, но даже для этого приходилось попотеть. Насчет глаз она, пожалуй, привирает, но царапины на лице тоже не украсят его. Хочет ли он заходить столь далеко? Она чувствовала в воздухе кухни какой-то едва уловимый запах, дикий и грубый и поняла, что это смесь ее страха и его злости, источаемых их парами.
— Отвезу гардероб назад, — сказал он наконец. — Отчего бы тебе не послать за ним любящего супруга? У нас с ним найдется, о чем потолковать.
После этого он повернулся и так хлопнул входной дверью, что едва не разбил стекло. Через мгновение послышалось гудение фургона и скрежет шин, когда он выезжал на дорогу.
Донна медленно закончила вытирать молоко, поднимаясь время от времени, чтобы отжать тряпку. Она смотрела, как струйки молока уплывают в водосток. Она вся тряслась, частью от пережитого страха, частью от облегчения. Вряд ли она расслышала угрозу Стива. Она только снова и снова восстанавливала в памяти цепь событий, приведших к этой уродливой сцене.
Она всегда считала, что ее интрижка с Кемпом случилась без всяких видимых причин — как прорыв сточной трубы. Такие сточные трубы протекают под почти всеми счастливыми браками в Америке.
Она не хотела переезжать в Мэн и протестовала, когда Вик изложил ей эту идею. Несмотря на то, что они не раз проводили здесь отпуск, она всегда считала этот штат лесной глушью, где зимой ложится снег глубиной в двадцать футов, и люди оказываются отрезанными от внешнего мира. Ее пугала мысль о переезде с подобное место с маленьким ребенком. Она уже рисовала — себе и Вику — картину снежных бурь, разделяющих его в Портленде и ее в Касл-Роке. Она заявила, что в такой ситуации ей останется только наглотаться таблеток или сунуть голову в духовку. Может быть, часть ее существа таким образом просто, противилась отъезду из суматошного и бешеного Нью-Йорка.
И все же не это было самым худшим. Хуже всего был страх, что "Эд Уоркс" может лопнуть, и они вернутся назад с поджатым хвостом. Этого не случилось, потому что Вик с Роджером работали, не покладая рук. Но это значило, что большую часть дня она оставалась одна с ребенком, без всякой помощи.