Его пальцы в кармане сжали зажигалку, и он подумал о том, чтобы закурить, но вместо этого вытащил маленький блокнот, всегда лежавший у него с собой. На обложке, потрёпанной от времени, виднелись следы чернил — его привычка царапать строчки, когда слова становились слишком тяжёлыми, чтобы держать их в голове. Он не открыл его, просто сжал в руке, как талисман. Весна продолжала своё письмо, и Артём знал: пока он идёт по этим улицам, оно будет о ней — о той, что ушла, оставив его с этой серой, холодной, но всё ещё живой весной.
Артём шёл по мокрой улице, а весенний холод всё ещё цеплялся за его кожу, но мысли, как птицы, унесли его прочь — туда, где серость города растворялась в ярком свете другого времени. Он остановился у края тротуара, прикрыл глаза, и воспоминание, словно старый фильм, вспыхнуло с такой силой, что холод отступил, а сердце сжалось от тепла и боли. Лето, тот самый вечер, когда он и Аня были ближе, чем звёзды к небу, и весь мир казался их собственным омутом, в который они ныряли с головой.
Был июль, и воздух был густым от запаха цветущих лип и нагретого асфальта. Они сидели на старом деревянном пирсе у реки, где вода лениво плескалась о камни, отражая закатное небо — алое, с мазками фиолетового, как будто кто-то разлил краски. Аня, босая, болтала ногами над водой, её светлые волосы, чуть растрёпанные ветром, сияли в свете угасающего солнца. На ней была лёгкая белая блузка, чуть сползшая с плеча, и джинсовые шорты, а в руках — ромашка, которую она крутила между пальцев, будто пытаясь разгадать её секрет. Артём смотрел на неё, сидя рядом, и чувствовал, как его сердце бьётся в такт её смеху — лёгкому, звонкому, как колокольчик, что звал его за собой.
— Смотри, — сказала она, указывая на реку, где солнечные блики танцевали, как искры.
— Будто звёзды упали и решили поплавать.
Её голос был мягким, с той интонацией, от которой у Артёма внутри всё замирало. Он улыбнулся, откидываясь на локти, и его тёмная футболка, чуть помятая, натянулась на плечах. Волосы, как всегда, падали на глаза, но он не убирал их — ему нравилось смотреть на неё сквозь эту завесу, как будто так она была ещё ближе.
— Звёзды не плавают, — поддразнил он, но в его голосе была нежность, а не насмешка.
— Они падают, если загадать желание.
Аня повернулась к нему, и её глаза — светлые, с искрами, будто в них отражалась вся река, — поймали его взгляд. Она наклонилась ближе, так близко, что он почувствовал её дыхание, тёплое, с лёгким запахом мятной жвачки.
— И какое у тебя желание? — спросила она, и её улыбка была одновременно игривой и серьёзной, как будто она знала, что его ответ изменит что-то навсегда.
Артём замер, чувствуя, как слова застревают в горле. Он хотел сказать что-то простое, вроде "чтобы лето не кончалось", но вместо этого его рука сама нашла её пальцы, всё ещё сжимавшие ромашку. Их руки сплелись, и он сказал, почти шёпотом:
— Чтобы ты всегда была вот так — рядом.
Она не ответила, только улыбнулась шире, и в этот момент мир вокруг стал неважен. Река, закат, далёкий гул города — всё отступило, оставив только их двоих. Аня наклонилась ещё ближе, и её губы коснулись его — мягко, но с той силой, что утягивает в омут. Артём закрыл глаза, чувствуя, как её тепло заполняет всё внутри, как будто он мог бы раствориться в этом мгновении и не жалеть ни о чём. Они целовались, пока закат не угас, а река не стала тёмной, и каждый их вдох был как обещание, что это навсегда.
Он помнил, как они потом лежали на пирсе, глядя на первые звёзды, и Аня тихо напевала что-то, а он записывал в голове строчки — не для стихов, а просто чтобы сохранить её голос, её смех, её тепло. Тогда он верил, что их любовь сильнее времени, сильнее расстояний, сильнее всего, что может встать между ними.
Артём открыл глаза, и весенний холод тут же ударил в лицо, возвращая его на мокрую улицу. Лужа у его ног отражала серое небо, и в ней не было ни звёзд, ни заката — только его собственный силуэт, одинокий и чуть сгорбленный. Воспоминание о том вечере было таким ярким, что болело, как ожог, и он знал: оно обречено, потому что Аня ушла, а он остался здесь, с этим городом и этой весной, что писала письма о ней. Он сунул руки глубже в карманы, чувствуя, как пальцы дрожат — не от холода, а от того, что тот омут всё ещё тянул его к себе, хотя дна уже не было. Артём двинулся дальше, но каждый шаг был тяжелее, будто он нёс с собой не только себя, но и тот летний вечер, который никогда не вернётся.