Артём остановился у края крыши, глядя вниз. Ветер принёс обрывок её слов, тех, что она сказала на прощание:
— Не держи меня, Артём. Отпусти.
Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Отпустить? Это было невозможно. Она была его звёздами, его рекой, его смыслом. Но она ушла, и небо, бескрайнее и пустое, стало свидетелем этой необратимости.
Он был один. С воспоминаниями, что жгли, как угли, с холодным ветром, что трепал его одежду, и с этой новой реальностью, где её нет. Лишь эхо далёкого рёва Боинга 737 звучало в его ушах, напоминая, что всё кончено. Финальная точка.
Артём спускался с крыши, каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте лестничного пролёта, словно город уже давно выдохся и оставил лишь эту холодную тишину. Ветер, что трепал его волосы наверху, стих, уступив место спёртому воздуху подъезда — сырому, пропитанному запахом старой штукатурки и чьих-то забытых жизней. Он толкнул тяжёлую дверь, и ночной город выплеснулся на него волной звуков: гудение машин, обрывки далёких голосов, металлический звон трамвая за углом. Но этот привычный шум теперь казался ему враждебным, как шепот толпы, что знает его тайну и смотрит с равнодушным презрением.
Он шагал по мокрому асфальту, не поднимая глаз. Ботинки оставляли за собой следы, которые тут же растворялись в темноте, будто и его самого здесь не было. Улицы, что когда-то были живыми — полными смеха Ани, её лёгких шагов рядом, её тёплой руки в его ладони, — теперь давили на него своей пустотой. Вот кафе на углу: маленькое, с выцветшей вывеской. Когда-то они сидели там в дождливый день, грея руки о чашки с горячим шоколадом. Её смех звенел, как колокольчик, а он рисовал строчки на мятой салфетке — стихи, что рождались из её улыбки. Теперь окна кафе были тёмными, слепыми, как глаза, что больше не видят света. Артём прошёл мимо, ускорив шаг, но воспоминание всё равно догнало его, вцепилось в грудь холодными пальцами.
Дальше — парк. Голые деревья тянули ветки к серому небу, словно скелеты, застывшие в немой мольбе. Скамейки, мокрые от талого снега, стояли сиротливо вдоль аллеи. Он замедлил шаг у входа, взгляд невольно скользнул туда, где под фонарём они целовались — её волосы пахли дождём, а губы были тёплыми, живыми. Теперь свет фонаря резал глаза своей ледяной белизной, и Артём отвернулся, чувствуя, как горло сдавливает тоска. Этот город, эти места — всё, что когда-то было их общим миром, теперь стало каменной клеткой, где каждый угол хранил её тень.
Его рука сама скользнула в карман куртки, пальцы нащупали потрёпанный блокнот — тот, что всегда был с ним, как часть души. Он вытащил его, но замёрзшие, негнущиеся пальцы не смогли открыть обложку. Слова, что когда-то лились рекой, когда он думал о ней, теперь застыли, как лирика, вырезанная в камне: красивая, но мёртвая. Он смотрел на блокнот, на эти пустые страницы, что раньше заполнялись её именем, её взглядом, её мечтами о небе и далёких странах. Теперь муза ушла — улетела, оставив его с этой тишиной, что звенела в ушах громче любого шума. Артём сунул блокнот обратно, с силой, будто хотел вытолкнуть из себя эту боль, но она осталась — тяжёлая, неподъёмная.
Он брёл дальше, его сгорбленный силуэт растворялся среди теней. Мокрая куртка липла к телу, волосы, спутанные ветром, падали на лицо, закрывая глаза — потухшие, как угли после пожара. Ему было чуть за тридцать, но боль состарила его: морщины у глаз стали глубже, плечи опустились, словно несли невидимый груз. Мимо проплывали знакомые места: книжный магазин, где они выбирали ей книгу о путешествиях, пекарня, откуда тянулся запах свежего хлеба, что она так любила. Эти ароматы, эти звуки теперь были как лезвия, что вонзались в память, вырезая куски прошлого, которые он не мог забыть.
— Артём! — голос вырвал его из оцепенения. Он поднял голову и увидел Пашу, соседа, что стоял у подъезда с лохматым псом на поводке. Жёлтая куртка Паши нелепо светилась в серости ночи, а лицо, простое и открытое, было смутно знакомым.
— Ты чё, как потерянный ходишь? Заходи, чай заварю, посидим.
Артём выдавил улыбку — бледную, почти призрачную.
— Не сегодня, Паш. Устал я, — голос его был хриплым, словно слова пробивались через толщу воды.
Паша пожал плечами, потрепал собаку за уши и скрылся в подъезде, оставив Артёма одного. Он смотрел ему вслед, чувствуя, как одиночество обволакивает его, как холодный туман. Даже простое тепло — чашка чая, разговор о пустяках — казалось недосягаемым, как свет в конце туннеля, которого нет.