Он дошёл до своей пятиэтажки — старой, с облупившейся краской и треснувшими стёклами в подъезде. Лестница скрипела под ногами, каждый шаг отзывался усталостью в костях. Дверь квартиры открылась с протяжным стоном, впуская его в темноту прихожей. Он не стал включать свет — тьма была ближе, роднее. Скинув мокрую куртку прямо на пол, он прошёл в комнату и рухнул на диван, не разуваясь. Город за окном шумел — гудки машин, шорох шин по асфальту, чьи-то шаги под окном. Но этот шум был чужим, далёким, как голоса из другой жизни.
Артём закрыл глаза, и воспоминания, как тени, закружились вокруг. Аня смеётся в кафе, её пальцы касаются его руки. Аня лежит на траве в парке, глядя на звёзды, её голос мягкий, мечтательный. Аня уходит, её силуэт растворяется в толпе аэропорта, а он стоит, сжимая в руке блокнот, где последняя строчка так и осталась недописанной. Он был заперт — в этом городе, в этой квартире, в своей памяти, что стала его тюрьмой. И выхода не было.
Вечер опустился на город, как тяжёлое одеяло, укутывая улицы серым полумраком. В комнате Артёма свет не горел — только бледные отблески фонарей пробивались сквозь щели в занавесках, рисуя на стенах дрожащие полосы. Воздух был густым, пропитанным сыростью и запахом остывшего кофе, что уже неделю стоял в чашке на столе. Комната тонула в беспорядке: книги валялись на полу, пустые пачки сигарет громоздились на подоконнике, а старый плед на диване был испещрён грязными следами от его ботинок. Артём сидел в кресле, сгорбившись, его длинные пальцы нервно теребили край рукава свитера. Лицо его, освещённое слабым светом, выглядело измождённым: тёмные круги под глазами, щетина, что топорщилась на впалых щеках, и губы, сжатые в тонкую линию, будто он сдерживал крик.
Он пытался отвлечься. На коленях лежал раскрытый блокнот — тот самый, где он когда-то писал для неё. Перо в его руке дрожало, оставляя на бумаге кривые, бессмысленные линии. Он хотел выплеснуть хаос, что бушевал внутри, но слова не приходили. Вместо этого память, как зажеванная кассета в старом видеомагнитофоне, снова и снова прокручивала обрывки прошлого: её смех, звонкий и лёгкий, как капли дождя по стеклу; её пальцы, что перебирали его волосы в те редкие минуты покоя; её шаги, что стучали по лестнице, унося её прочь. Артём зажмурился, пытаясь выключить этот бесконечный фильм, но образы только ярче вспыхивали в темноте под веками.
— Да чтоб тебя, — пробормотал он, швыряя перо на стол. Оно ударилось о стопку бумаг и покатилось, оставляя за собой тонкую чернильную полосу. Его голос был хриплым, надтреснутым, как старое дерево, что вот-вот сломается под ветром. Он встал, резко, почти споткнувшись о книгу на полу — томик Цветаевой, её любимой. Поднял его, открыл наугад, и строчки, как раскалённые иглы, вонзились в душу: "И не спастись мне от смертельной ласки..." Он захлопнул книгу и бросил её обратно, но слова уже засели в голове, звеня, как насмешка.
Артём подошёл к окну, отодвинул занавеску. Ночной город смотрел на него сотнями огней — равнодушных, чужих. Он прижался лбом к стеклу, холод обжёг кожу, но это не помогло. В отражении он видел себя: растрёпанные тёмные волосы, что падали на лоб, глаза, красные от слёз и усталости, и рот, искривлённый гримасой боли. Он выглядел старше своих тридцати — словно время, пропитанное её отсутствием, высушило его, оставив лишь тень того, кем он был.
— Надо что-то делать, — сказал он вслух, будто голос мог прогнать тишину.
— Надо...
— Но что?
Он отошёл от окна и рухнул обратно в кресло, схватив со стола пачку сигарет. Пустая. Скомкав её, он швырнул её в угол, где она присоединилась к куче мусора. Его взгляд упал на шарф — её шарф, светлый, с бахромой, что лежал на краю стола, как немой укор. Пальцы сами потянулись к нему, коснулись мягкой ткани, и тут же волна воспоминаний накрыла его: Аня стоит у окна, её светлые волосы подсвечены закатом, она оборачивается, смеётся, говорит что-то про облака, похожие на корабли. Её голос был мягким, как шёлк, а глаза — серые, глубокие, как осеннее небо — смотрели на него с такой нежностью, что он тонул в них.
— Хватит! — крикнул он, сжимая шарф в кулаке. Его голос расколол тишину, эхом отразившись от стен. Он бросил шарф на пол, но это не помогло — образы продолжали кружить, как призраки: вот она читает ему свои стихи, сидя на этом самом диване, её тонкие пальцы перелистывают страницы; вот она уходит, её спина в сером пальто исчезает за дверью, а он стоит, не в силах её остановить.