Квартира была его убежищем, но теперь напоминала заброшенный музей прошлого. Гитара, прислонённая к углу, молчала, покрытая тонким слоем пыли. Рядом — стопка книг: от Бродского до потрёпанного томика Кафки, словно Лёша искал в них ответы, которых не находил. На подоконнике лежал забытый шарф, не его — её. Он не решался его убрать, хотя каждый взгляд на эту вещь был как укол.
Дождь за окном усилился, и городские огни, размытые, точно акварель, казались далёкими, чужими. Лёша вздохнул, струна в его руках дрогнула, будто отозвалась на его мысли. Он вспомнил, как она, Надя, смеялась, когда он пытался сыграть что-то новое, ещё несовершенное. "Лёш, ну ты же не так плох, как эта струна," — шутила она, и её голос звенел, как колокольчик, заполняя всё вокруг. Теперь тишина была оглушительной.
— Почему так тихо, а? — пробормотал он, обращаясь то ли к себе, то ли к струне. Голос был хриплым, словно давно не использовался.
— Всё ведь было... натянуто, но держалось. А потом — раз. И ничего.
Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза. В голове всплыл её образ: яркая, ускользающая, как мелодия, которую он так и не смог записать. Надя была для него не просто девушкой — она была его надеждой, его верой в то, что жизнь может быть чем-то большим, чем аккорды и строки. Но струна лопнула. Не выдержала его ожиданий, её свободы, их разницы. И теперь он сидел здесь, в этой комнате, пытаясь понять, где всё пошло не так.
Лёша открыл глаза и посмотрел на струну. Она была такой же хрупкой, как их отношения. Он хотел её починить, натянуть заново, но знал, что это невозможно. Не в этот раз. Он медленно положил струну на стол, рядом с недописанным листом нот, и встал. Подошёл к окну, прижав ладонь к холодному стеклу. Дождь всё шёл, но в его шуме Лёша вдруг уловил что-то похожее на ритм. Не мелодию, нет — пока только ритм. И, может быть, этого было достаточно, чтобы начать заново.
Он вернулся к столу, взял карандаш и подтянул к себе лист бумаги. Пальцы замерли над строчками, но в груди что-то шевельнулось — не надежда, не пока, а что-то похожее на упрямство. Лёша знал: чтобы осмыслить конец, ему нужно написать начало. И, может быть, тогда он поймёт, как собрать себя из этих обрывков.
Лёша моргнул, и ритм дождя за окном, казалось, ускользнул, сменившись другим — пульсирующим, громким, почти оглушающим. Он уже не сидел в своей квартире, не держал в руках порванную струну. Воспоминание, резкое, как вспышка, утянуло его назад — на несколько месяцев раньше, в тот вечер, когда всё ещё казалось возможным, но уже трещало по швам.
Шумная вечеринка у друзей разливалась вокруг, как река, готовая выйти из берегов. Громкая музыка — что-то модное, с тяжёлыми басами — била по вискам, смешиваясь с хохотом, звоном стекла и обрывками разговоров. Комната, пропахшая алкоголем, сигаретами и чьими-то приторными духами, была залита мигающим светом: то ли от дешёвой диджейской установки, то ли от чьего-то телефона, снимающего сторис. Люди танцевали, толкались, кричали друг другу в ухо, чтобы перекрыть шум. Это был хаотичный, живой мир, где каждый пытался быть громче, ярче, заметнее. Но Лёша и Надя стояли чуть в стороне, у стены, словно на островке, окружённом этим бурлящим морем.
Лёша чувствовал себя не в своей тарелке. Его тёмные волосы были аккуратно уложены — тогда он ещё старался для неё, — а чёрная рубашка, слегка мятая, сидела на нём свободно, как и его мысли. Он держал в руке пластиковый стакан с чем-то безвкусным, больше для вида, чем для удовольствия, и смотрел на Надю. Она была как картина, которую он хотел разгадать, но не мог найти ключ.
Надя стояла, скрестив руки, в коротком платье, что переливалось под светом, будто соткано из осколков зеркала. Её волосы, тёмные с рыжеватым отливом, спадали на плечи, а макияж — яркий, с чёткими стрелками и алой помадой — делал её похожей на актрису, готовую выйти на сцену. Она была красива, ослепительно красива, но её улыбка казалась натянутой, как та самая струна, что Лёша держал в памяти. Глаза — зелёные, с длинными ресницами — смотрели куда-то поверх него, в толпу, будто искали что-то или кого-то. Она была здесь, но уже не с ним.
— Ну что, весело? — Лёша попытался перекричать музыку, наклонившись чуть ближе к ней. Его голос был мягким, с ноткой надежды, но в груди уже зрело предчувствие.