Лёша замер, перечитывая слова, пока они не начали расплываться перед глазами. К.? Кто такой К.? Его пальцы сжали бумагу, едва не разорвав её. Воспоминания о Наде — её смех, её прикосновения, её обещания — вдруг показались фальшивыми, как декорации в дешёвом спектакле. Была ли она вообще той, за кого он её принимал? Или он сам нарисовал её образ, наполнил его своими надеждами, пока она просто играла роль?
Он откинулся назад, чувствуя, как в горле встаёт ком. Тишина квартиры давила, но в ней был теперь новый оттенок — не просто тоска, а горькое прозрение, смешанное с иронией. "Ну, Надя, браво," — подумал он, почти вслух.
— "Ты даже уйти сумела так, чтобы оставить вопросы без ответов."
Его взгляд упал на телефон, лежащий рядом. Экран был тёмным, но Лёша вдруг понял, что не хочет молчать. Не сейчас. Он схватил трубку, пролистал контакты и нажал на имя — Миша, старый друг, тот, кто всегда был рядом, даже когда Лёша не хотел его слушать. После нескольких гудков раздался знакомый голос, чуть хриплый, с лёгкой насмешкой:
— Ну что, Лёха, опять полночный кризис? — Миша явно был в хорошем настроении, но в его тоне сквозило что-то ещё — привычная усталость от разговоров о Наде.
Лёша выдохнул, сжимая записку в кулаке.
— Миш, я тут... нашёл кое-что. — Его голос был тихим, но в нём дрожала обида, которую он пытался спрятать.
— Она, похоже, никогда не была со мной честной. Вообще.
На том конце повисла пауза, а потом Миша хмыкнул, но без злорадства — скорее, с сочувствием, которое он маскировал сарказмом.
— Серьёзно? Ты только сейчас это понял? — Он кашлянул, будто давая Лёше время собраться с мыслями.
— Я тебе сколько раз говорил: она не такая, как ты думаешь. Ты её на пьедестал поставил, а она... ну, обычная, Лёш. Со своими делами, со своими планами. Не муза твоя, а просто девчонка.
Лёша стиснул зубы, чувствуя, как слова друга бьют по больному. Он хотел возразить, сказать, что Миша не понимает, что Надя была для него всем — надеждой, светом, смыслом. Но записка в его руке шептала другое.
— Тут ещё... какой-то К., — выдавил он наконец, и голос дрогнул.
— Она про него писала. Как будто он... важнее был.
Миша вздохнул, и Лёша почти увидел, как тот качает головой, сидя где-нибудь в своей мастерской, заваленной эскизами.
— Слушай, брат, не копайся в этом, а? — сказал он, уже мягче.
— Что бы там ни было, она ушла. И, может, это к лучшему. Ты же не слепой, видел, как она от тебя отдалялась. Это не ты её потерял — это она тебя не держала.
Лёша молчал, глядя на шарф, на книгу, на записку. В словах Миши была правда, но она жгла, как уксус на открытой ране. Он хотел спросить ещё, вытрясти из друга всё, что тот знал или подозревал, но вместо этого лишь пробормотал:
— Может, ты и прав. Но всё равно... как будто я сам себя обманывал.
— Все мы иногда, — хмыкнул Миша.
— Главное, не застрять в этом, понял? Ты лучше возьми гитару, напиши что-нибудь. Ты же Лёша, чёрт возьми. У тебя всегда получалось.
Лёша невесело усмехнулся, чувствуя, как ирония в его груди сменяется чем-то тяжёлым, но уже не таким удушающим. Он бросил записку на пол, словно отпуская её, и потянулся к шарфу, но остановился. Нет, не сейчас. Может, позже он уберёт всё это, а может, оставит — как напоминание.
— Ладно, Миш, спасибо, — сказал он, и в его голосе мелькнула тень прежней решимости.
— Пойду... подумаю.
Он сбросил вызов и откинулся на диван, глядя в потолок. Свет из окна, серый и пыльный, падал на его лицо, и в этом свете вопросы множились: была ли Надя ложной с самого начала? Или это он сам выдумал её, свою надежду, чтобы не видеть правды? Ответов не было, но впервые за долгое время Лёша почувствовал, что, возможно, ему и не нужны все ответы. Пока достаточно того, что он начал спрашивать.
Лёша всё ещё сидел на полу, глядя на смятый листок с запиской Нади, который так и остался лежать рядом с её шарфом. Тишина в квартире уже не казалась такой удушающей, но всё ещё давила, словно напоминая, что он застрял в этом моменте — между прошлым, которое не отпускало, и будущим, которого он пока не видел. Его пальцы машинально теребили край свитера, а взгляд скользил по комнате: нотные листы, гитара в углу, пыльный свет, лениво сочащийся из окна. Но что-то внутри него шевельнулось — не боль, не обида, а что-то лёгкое, почти неуловимое, как первый вдох после долгого затаённого дыхания.
Он медленно поднялся, чувствуя, как затёкшие ноги протестуют, и подошёл к окну. Дождь прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск на асфальте и редкие лужи, в которых отражались серые тучи. Город за окном выглядел усталым, но живым: где-то вдали мигали огни машин, кто-то спешил под зонтом, а ветер, свежий и прохладный, пробрался в приоткрытую форточку, принеся с собой запах мокрых листьев. Лёша прижался лбом к холодному стеклу, закрыв глаза. В этот момент он вдруг понял, что не хочет больше держать ту записку, тот шарф, те воспоминания, которые тянули его назад, как якорь.