— Лёш, — наконец сказала она, и её голос был спокойным, но твёрдым, как будто она долго репетировала эти слова.
— Нам надо поговорить. Серьёзно.
Лёша почувствовал, как внутри всё сжалось, но заставил себя улыбнуться, надеясь, что это смягчит напряжение.
— Ну, давай. Я же всегда за серьёзные разговоры, — пошутил он, но его голос дрогнул, выдавая тревогу.
Надя не улыбнулась в ответ. Она посмотрела на него — прямо, без привычного кокетства, и её зелёные глаза, обычно такие живые, теперь были холодными, почти чужими.
— Я не знаю, как сказать, чтобы ты понял, — начала она, опустив взгляд на чашку.
— Но я... я не хочу того, что ты хочешь, Лёша. Я не могу быть той, кем ты меня видишь.
Он нахмурился, чувствуя, как её слова падают на него, как камни.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, стараясь держать голос ровным.
— Я же не прошу ничего невозможного. Мы же... мы были счастливы, Надь. Разве нет?
Она вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что Лёша невольно замолчал. Надя подняла глаза, и на секунду ему показалось, что она хочет что-то смягчить, но потом её лицо снова стало решительным.
— Были, наверное, — сказала она, и её тон был почти равнодушным, как будто она говорила о ком-то другом.
— Но это было не совсем моё. Лето, твои песни, наши прогулки — это всё красиво, Лёш, правда. Но я не хочу жить в этом. Я хочу уехать. Хочу попробовать себя где-то ещё, в другом городе, может, за границей. Хочу свободы, понимаешь? А ты... ты хочешь, чтобы я осталась здесь, с тобой, в твоём мире.
Лёша смотрел на неё, и его сердце билось так громко, что, казалось, заглушало шорох листьев за окном. Он хотел возразить, сказать, что она ошибается, что он никогда не держал её, что они могли бы вместе... Но слова застряли в горле, потому что в глубине души он знал: она права. Он видел её своей музой, своей надеждой, своей половиной, а она... она просто хотела быть собой.
— Надь, — начал он, и его голос был хриплым, растерянным, — я думал, ты тоже этого хочешь. Нас. Вместе.
Она покачала головой, и в её движении была какая-то окончательность.
— Я пыталась, — тихо сказала она.
— Честно. Но я не могу притворяться, что мне этого хватит. Ты хороший, Лёша. Слишком хороший. Но я не та, кто тебе нужен. И я не хочу быть твоей мечтой.
Эти слова ударили его, как пощёчина. Он смотрел на неё — на эту Надю, без маски, без улыбок, такую настоящую и такую чужую, — и чувствовал, как его мир, который он строил вокруг неё, начинает рушиться. Он хотел спросить, почему она не сказала раньше, почему позволила ему верить, но вместо этого лишь сжал кулаки под столом, пытаясь удержать себя от того, чтобы не сорваться.
— То есть... это всё? — выдавил он наконец, и его голос звучал так, будто он сам не верил в свои слова.
Надя посмотрела на него, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление, но она быстро отвела взгляд.
— Не знаю, Лёш, — сказала она, вставая и беря свою сумку.
— Но я не хочу обещать того, чего не смогу дать.
Она ушла, оставив его за столиком, с остывающей чашкой кофе и чувством, что земля ушла из-под ног. Кафе вдруг стало слишком тихим, несмотря на шорох листьев и далёкий смех студентов. Лёша сидел, глядя в пустоту, и пытался понять, как та Надя, которую он любил, могла быть такой далёкой от той, что только что говорила с ним.
Он моргнул, и воспоминание растворилось. Лёша снова был в своей квартире, с гитарой на коленях, а утренний свет всё ещё лился через окно, мягкий и тёплый. Но теперь он знал: тот вечер в кафе был моментом, когда его иллюзии о Наде разбились. Она не была ложной — она была собой, а он просто не хотел этого видеть. И, может, это было больно, но в этой боли он начал находить себя — не её Лёшу, а своего собственного.
Лёша откинулся на спинку дивана, всё ещё держа гитару, её тёплый деревянный гриф успокаивал, как старый друг. Утренний свет, пробивающийся в комнату, теперь казался мягче, но его мысли, всё ещё неспокойные, снова утянули его в прошлое. Не в тот холодный вечер в кафе, где Надя разбила его иллюзии, а дальше — в то лето, когда всё было ярким, живым, почти совершенным. То лето, которое он всё ещё хранил в сердце, как фотографию, которую боишься трогать, чтобы не испортить. Но даже в этом воспоминании, таком светлом, уже затаилась тень — мелочь, которую они оба пропустили, и которая, как трещина, начала разрастаться.