На нём была простая тёмная водолазка, чуть потёртая на локтях, и старый шарф, небрежно брошенный на спинку стула. Дима казался частью этого кафе, его меланхоличной тишины, но в то же время чужим — как гость, который задержался дольше, чем планировал. Он вздохнул, и его дыхание на мгновение затуманило стекло, создав крошечный экран для воспоминаний. Лена. Её образ всплыл так ясно, что Дима почти услышал её голос — мягкий, чуть низкий, с той особенной интонацией, которая всегда успокаивала его, даже когда он сам не знал, чего хочет.
— Ты всегда прощала, — пробормотал он, так тихо, что его слова утонули в шуме дождя.
— Мою тоску, мои глаза... всё это.
Он вспомнил, как она смотрела на него — не с укором, не с жалостью, а с каким-то глубоким, почти непостижимым принятием. Её взгляд был как тёплая ладонь, касавшаяся его души, когда он сам не мог найти в себе ничего хорошего. Лена умела видеть его — не поэта, не писателя, не того, кем он пытался быть для мира, а просто Диму, с его сомнениями, его "печальными глазами", его неспособностью быть лёгким. И она прощала. Всегда.
За стойкой официантка, молодая девушка с короткими волосами, лениво протирала бокалы, бросая на Диму редкие взгляды — не любопытные, а скорее привычные, как будто он был здесь не впервые. Где-то в углу кафе тихо играла музыка — что-то джазовое, с саксофоном, который вплетался в ритм дождя, усиливая ощущение одиночества. Дима взял карандаш, лежавший рядом с листом, и попытался написать, но слова не шли. Он черкнул пару строк, зачеркнул их, смял салфетку ещё сильнее.
— Почему без тебя всё так... пусто? — спросил он у своего отражения, но оно лишь смотрело в ответ, молчаливое и неподвижное.
Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как меланхолия обволакивает его, как тот дождь за окном. Но в этой печали была и благодарность — за неё, за Лену, за то, что она была, даже если теперь её нет рядом. Дима знал, что она не исчезла из его мира совсем — она жила в его строках, в его мыслях, в том, как он смотрел на этот город, на этот дождь. Он просто ещё не знал, как написать об этом так, чтобы не потерять её снова.
Карандаш выпал из его пальцев, тихо стукнув о стол. Дима закрыл глаза, и в темноте за веками снова увидел её — Лену, её спокойную улыбку, её руку, касавшуюся его плеча. И в этот момент он понял: он будет писать. Не сегодня, может, не завтра, но будет. Потому что она научила его видеть свет даже в самых тёмных вечерах, как этот.
Дима открыл глаза, и кафе, с его тёплым светом и запахом остывшего кофе, на мгновение поблекло, уступив место другому образу — такому яркому, что он почти ощутил солёный привкус ветра на губах. Воспоминание нахлынуло, как волна, утягивая его назад, туда, где всё ещё было возможно, но уже ускользало. Он не сидел больше за столом, не теребил салфетку — он шёл по песчаному берегу, рядом с Леной, и каждый их шаг был как нота в мелодии, которую они оба знали, но не могли доиграть.
Это было лето, уже клонящееся к осени, когда вечера становились прохладнее, а закаты — ярче, будто природа торопилась показать всё лучшее перед холодом. Широкий пляж тянулся вдоль большой реки, её воды лениво перекатывались, отражая небо, окрашенное в тёплые тона — от золотого до багряного. Песок под ногами был ещё тёплым от дневного солнца, но прохладный ветер, налетавший с воды, напоминал, что время не стоит на месте. Волны тихо шуршали, смывая их следы почти сразу, как будто природа была молчаливым свидетелем, знающим, что этот момент не останется навсегда.
Дима шагал медленно, его кеды оставляли глубокие отпечатки, которые тут же исчезали под водой. Он был в лёгкой рубашке, рукава закатаны, тёмные волосы трепал ветер, а лицо — открытое, но уже тронутное тенью тревоги — смотрело на Лену. Она шла рядом, чуть впереди, её светлые волосы, собранные в небрежный пучок, развевались, то и дело падая на плечи. На ней был свободный свитер, мягкий, кремового цвета, и джинсы, слегка потёртые на коленях. Её движения были плавными, почти танцующими, но в них чувствовалась какая-то решимость. Её лицо, спокойное, с лёгкой грустью в уголках губ, было обращено к воде, а взгляд — куда-то вдаль, туда, где река сливалась с горизонтом.
Они молчали, но тишина была тяжёлой, полной недосказанного. Дима чувствовал, как слова копятся в груди, но не находят выхода — слишком страшно было их произнести. Он хотел взять её за руку, остановить, повернуть к себе, но вместо этого лишь кашлянул, пытаясь начать.