— Может, мы просто... не в настроении для этого, — наконец сказал Макс, но слова прозвучали неубедительно, как оправдание. Он сам не верил в них.
Дэн только хмыкнул, не отрывая глаз от дороги, но в этом звуке Макс уловил согласие — молчаливое, но понятное. Они оба были здесь, рядом, но каждый в своём одиночестве, как два фонаря, что светят на одной улице, но не греют друг друга. За окном продолжалась жизнь: кто-то фотографировал звёзды над рекой, кто-то шептался, укрывшись общим шарфом. А в машине было тихо — не та тишина, что убаюкивает, а та, что давит, напоминая о том, чего нет.
Макс вдруг поймал себя на мысли, что хотел бы что-то сказать — что-то настоящее, чтобы пробить эту стену между ними и миром снаружи. Но вместо этого он лишь потёр ладони, словно пытаясь согреться, и пробормотал:
— Иногда кажется, что они все знают какой-то секрет, а мы его профукали.
Дэн неожиданно повернул голову, и их взгляды на миг встретились. В его глазах мелькнуло что-то — не ответ, но понимание, как будто он тоже видел эту пропасть между их машиной и тем, что происходило за стеклом.
— Может, и так, — сказал он тихо, почти шёпотом, и снова отвернулся к дороге.
— Но я пока не готов его искать.
Машина тронулась, оставляя за собой набережную с её смехом и светом. Макс смотрел в окно, чувствуя, как город продолжает жить своей жизнью, а они с Дэном едут дальше — два спутника, затерянных в орбите чужого счастья, каждый со своей тенью, которую не хочется показывать другому.
Машина катилась дальше, унося их от набережной с её чужим теплом, и город за окном стал казаться чуть тише, будто прислушивался к их молчанию. Светофоры мигали янтарём, словно подмигивая, а редкие прохожие растворялись в тени, оставляя Макса и Дэна наедине с дорогой и их мыслями. Тишина в салоне снова набрала вес, но теперь она была не такой тяжёлой — скорее, как старое одеяло, в которое хочется закутаться, несмотря на протёртые края. Макс смотрел на свои ладони, освещённые слабым светом приборной панели, и вдруг почувствовал, что больше не хочет молчать. Не сейчас, когда город казался таким далёким, а Дэн — таким близким, несмотря на его упрямую отстранённость.
— Знаешь, — начал Макс, и его голос дрогнул, словно он пробовал воду перед прыжком, — я иногда думаю, какими мы будем... ну, лет через сорок. Седыми, с морщинами, как старые дубы. Сидим, небось, где-нибудь на лавке, ворчим про молодёжь, а в кармане — пара мятых купюр на кофе.
Он улыбнулся, представляя эту картину: два старика, потрёпанные временем, но всё ещё вместе, всё ещё спорящие о том, чья очередь платить за пирожки. В его воображении будущее было тёплым, как выцветшая фотография, но с привкусом неуверенности — мало ли какими они станут синьорами, мало ли что жизнь выжжет из них к тому времени.
Дэн не ответил сразу, только чуть наклонил голову, будто прислушиваясь. Его пальцы расслабились на руле, и Макс заметил, как уголок его рта дрогнул — не улыбка ещё, но намёк на неё, как луч, пробивающийся сквозь тучи.
— С лавкой ты загнул, — наконец сказал Дэн, и в его голосе скользнула лёгкая насмешка, но мягкая, без острых углов.
— Я себя скорее в какой-нибудь забегаловке вижу. С пивом тёплым, а ты мне лекции читаешь, что надо было виски брать.
Макс хохотнул, и этот звук разрядил воздух, словно открытое окно. Он почувствовал тепло, которое не имело ничего общего с обогревателем в машине, — тепло их общей истории, их глупых шуток, их обещаний, которые они никогда не произносили вслух, но всегда держали.
— Серьёзно, Дэн, — Макс повернулся к нему, и его голос стал тише, искреннее, будто он боялся спугнуть момент.
— Я не знаю, куда нас занесёт. Может, этот город нас размажет, или мы сами всё профукаем. Но я хочу, чтобы мы... ну, держались. Чтобы через сто лет ты всё ещё был где-то рядом, даже если будешь ныть, что я опять забыл твой день рождения.
Дэн молчал, и Макс на миг испугался, что перегнул, что его слова утонули в той пропасти, что иногда вырастала между ними. Но потом Дэн повернул голову, и их взгляды встретились — всего на секунду, но этого хватило. В глазах друга было что-то настоящее, без привычной брони: благодарность, может быть, или просто понимание, что эти слова — не пустяк.
— Ты прям поэт сегодня, — сказал Дэн, и теперь улыбка всё-таки пробилась, лёгкая, но тёплая, как утренний свет.
— Ладно, Макс. Договорились. Но если я буду ныть, ты первый начнёшь.