— Я схожу с ума, да? — пробормотал он, обращаясь к пустоте, но его голос дрожал от силы этого зова.
— Ты там, Лен, где-то в этом тумане, и я должен тебя найти.
Он сжал перила так, что костяшки побелели, чувствуя, как его тянет — не просто к воспоминаниям, а к физическому месту, к тем улицам, где они были вместе. Это был не просто район — это был их мир, их "Лапатабаду", где её улыбка делала всё возможным. Дима вспомнил, как они стояли на той же улице, под фонарём, и она, смеясь, пыталась поймать снежинки языком, а он смотрел на неё и думал, что никогда не будет счастливее. Теперь эти улицы казались порталом, дверью, которую он должен открыть, даже если она ведёт в никуда.
Дворник внизу поднял голову, будто почувствовал его взгляд, но тут же вернулся к своей работе, сгребая снег с тихим шорохом. Его равнодушие, его рутина были как зеркало, показывающее Диме, что мир движется вперёд, не замечая его тоски. Но Дима не хотел быть частью этой рутины. Он хотел бежать, искать, найти — не Лену, может быть, а то, что она в нём оставила.
— Если я пойду туда, — сказал он тише, словно проверяя свои мысли, — это что-то изменит? Или я просто... потеряюсь?
Туман не ответил, но в его движении, в том, как он клубился вокруг домов, было что-то манящее, почти живое. Дима чувствовал, как зов становится сильнее, как он физически тянет его за грудь, туда, где панельки, фонари, скамейки всё ещё хранили их следы. Он знал, что это иррационально, что Лены там нет, но это не имело значения. Это было не про неё, а про него — про то, что он не мог отпустить, про то, что делало его живым.
Он отступил от перил, но не закрыл окно, оставив туман и холод врываться в квартиру. Его сердце билось быстро, тревожно, но в этой тревоге была жизнь, была надежда — не на возвращение Лены, а на возвращение к себе, к тому Диме, который умел писать, умел чувствовать, умел любить. Он бросил взгляд на фотографию Лены, всё ещё лежавшую на столе, и впервые за долгое время не почувствовал боли — только тёплую, почти мистическую тягу идти вперёд, туда, где туман скрывал их прошлое, но, может быть, открывал что-то новое.
Дима всё ещё стоял у окна, чувствуя, как холодный туман города обволакивает его, но зов, что тянул его к знакомым улицам, постепенно затихал, уступая место другому чувству — нежному, тёплому, как воспоминание, которое он не хотел отпускать. Он закрыл окно, и его квартира, всё ещё полная хаоса, показалась чуть уютнее, будто хранила эхо их с Леной прошлого. Его взгляд упал на фотографию, где она улыбалась, и это стало искрой, утянувшей его назад — не на берег реки, не в осенний парк, а в их общую жизнь, в момент, который был таким простым, но таким важным, что Дима до сих пор чувствовал его тепло.
Это был вечер в их маленькой квартире, одной из тех, где стены хранят запахи ужина и смех. Свет в комнате был мягким, от старой лампы с абажуром, что отбрасывал золотистые тени на потёртый диван и стопки книг, которые они никогда не убирали. На подоконнике стояла кружка с недопитым чаем, а рядом — горшок с фикусом, который Лена поливала с почти религиозной заботой. Дима сидел за столом, его тёмные волосы были растрёпаны, а лицо — хмурое, подёрнутое тенью подавленности. На нём была свободная рубашка, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и джинсы, которые он не менял уже пару дней. Перед ним лежал блокнот, но страницы были пустыми — его мысли, как и его настроение, застряли в какой-то невидимой ловушке. Может, это был очередной отказ от издательства, может, ссора с другом или просто его собственная тоска, которая иногда накатывала без причины. Он не знал, как выбраться, и это делало его ещё более потерянным.
За стеной раздавались звуки — сосед, как обычно, включил музыку, что-то громкое, с тяжёлыми басами, которые слегка дрожали в воздухе. Голоса его друзей, смех, звон стекла — всё это было фоном, далёким и неважным, но оно только подчёркивало тишину в их комнате, где Дима чувствовал себя одиноким, даже будучи не один.
Лена вошла тихо, почти неслышно, её босые ноги мягко ступали по деревянному полу. Она была в лёгком свитере, сером и чуть великоватом, который сползал с одного плеча, и джинсах, подвёрнутых у щиколоток. Её светлые волосы, свободно рассыпавшиеся, ловили свет лампы, а лицо — без макияжа, с лёгкими веснушками — было спокойным, но внимательным. Она посмотрела на Диму, заметила его сгорбленные плечи, его пальцы, нервно теребящие угол блокнота, и ничего не сказала. Вместо этого она просто подошла ближе, её шаги были как мелодия, которую он всегда узнавал.