— Да что с тобой, как зомби, что ли? — и тут же повернулся к другой жертве, его голос растворился в гомоне толпы.
Дима шёл дальше, чувствуя, как город сжимает его, как клетка. Яркие витрины обещали тепло и уют, но их свет казался ему холодным, чужим. Он остановился у одной из них — манекены в ярких платьях улыбались пластиковыми улыбками, а в стекле отразился он сам: сутулый, с пустыми глазами, незнакомец, которого он не узнавал. "Кто я без неё?" — мысль ударила, как нож, и он отвернулся, будто это могло прогнать правду.
— Города пусты, — прошептал он, и его голос утонул в рёве проезжающего автобуса.
— Жизнь... не больше, чем тюрьма.
Он вспомнил вокзал, их прощание, её руку, выскользнувшую из его ладони, её слова о тайне, что связывала их. "Лапатабаду" — их глупое, тёплое слово, их мост через пропасть. Но теперь мост рухнул, время разнесло их по разным берегам, и река между ними была чёрной и бесконечной. Дима прислонился к холодной кирпичной стене, чувствуя, как отчаяние захлёстывает его, как прилив. Он закрыл глаза, пытаясь увидеть её — её светлые волосы, мягкую улыбку, искры в её глазах, — но образ расплывался, ускользал, как дым, оставляя только боль.
— Лен, — выдохнул он, и пар от его дыхания поднялся вверх, исчезая в холодном воздухе.
— Я не могу... без тебя.
Город гудел вокруг, не замечая его. Смех парочки неподалёку, клаксон машины, шаги прохожих — всё это было чужим, далёким. Дима сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, слёзы жгли глаза, но он не дал им пролиться. Он был на краю — ещё шаг, и он мог бы закричать, разбить эту витрину, упасть на колени посреди улицы. Но что-то внутри, слабое, как тлеющий уголёк, удержало его. Может, её голос, который всё ещё жил в нём, может, их тайна.
Он открыл глаза и посмотрел вверх. Над крышами висела луна — бледная, одинокая, как он сам.
— Ты всегда со мной, — сказал он тихо, почти беззвучно, обращаясь к ней, к этой луне, к ночи.
— Даже если я тебя не вижу.
Это не уняло боль, но дало ему крупицу силы — не забыть, не отпустить, а просто идти дальше, неся её свет в себе, как фонарь в темноте. Дима оттолкнулся от стены, вытер лицо рукавом и шагнул вперёд, растворяясь в толпе. Его тень скользила по асфальту, и в ней, если присмотреться, можно было увидеть отблеск чего-то живого — того, что Лена оставила ему навсегда.
Дима шагнул в свою квартиру, и дверь за ним закрылась с мягким щелчком, отсекающим гул города — его неоновый блеск, суету улиц и бесконечный поток чужих голосов. Тишина обняла его, словно старый друг, вернувшийся после долгой разлуки: знакомая, тёплая, чуть шершавая на ощупь. Его шаги по деревянному полу отдавались эхом — не резким, а размеренным, как биение сердца, которое наконец-то нашло свой ритм. Он стянул куртку, небрежно бросил её на стул, даже не глядя, куда она упадёт, и подошёл к окну.
Ночь за стеклом была глубокой, но не мрачной. Луна, подвешенная над крышами, лила серебристый свет сквозь тонкие облака, и комната окрашивалась в мягкие, призрачные тона. Дима замер, глядя на своё отражение в стекле. Тёмные волосы торчали в разные стороны, лицо оставалось бледным, но в глазах уже не было той острой, режущей боли, что терзала его среди толпы. Здесь, в этой тишине, он видел себя иначе — спокойнее, почти умиротворённо. Словно Лена, уходя, оставила ему в наследство не только тоску, но и тихую силу, которая теперь проступала в его чертах.
Он отвернулся от окна и медленно опустился на стул за столом. Перед ним лежала её фотография — уголок слегка загнулся от времени, но её улыбка оставалась живой, тёплой, как в тот день на вокзале. Рядом белел листок с единственным словом, написанным его рукой: Лапатабаду. Дима протянул руку и коснулся края снимка кончиками пальцев — не с тяжестью утраты, а с нежностью, будто снова провёл ладонью по её мягким волосам. Он прикрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что она здесь, сидит напротив, чуть наклонив голову, как делала всегда, когда слушала его стихи.
— Ты всегда со мной, Лен, — произнёс он тихо, и его голос, мягкий и любящий, разорвал тишину, но не нарушил её.
— Даже если я не могу тебя обнять, ты здесь. В каждом слове, которое я ещё напишу.
Комната вокруг больше не казалась клеткой. Хаос — разбросанные книги, черновики с зачёрканными строками, тонкий слой пыли на полках — стал частью его убежища. Это место хранило её след, её тепло, её свет. Дима взял ручку, подтянул к себе чистый лист, но пальцы замерли над бумагой. Слова пока не приходили, но он не торопился. Он знал: они сложатся — позже, когда будут готовы, как мелодия, что зреет в тишине.