В паре шагов от него, у соседнего столика, сидела Катя, только что выбравшая себе салат и стакан чая. Её пучок чуть ослаб за утро, несколько прядей выбились, но она этого не замечала – пальцы быстро бегали по экрану телефона, проверяя рабочую почту. Блузка аккуратно заправлена в юбку, но плечи чуть ссутулились от усталости, а взгляд, хоть и острый, был где-то далеко, за пределами этого шумного хаоса. Она откусила кусок салата, не глядя на тарелку, – всё на автомате, как и её утро, как и её вторник. Кафе гудело вокруг неё, но она оставалась в своём пузыре – островок сосредоточенности среди суеты.
— Эй, долго ещё? Давай шевелись! — голос позади Антона, раздражённый и громкий, принадлежал мужчине в синей куртке, который нетерпеливо топтался в очереди.
— Уже беру, — буркнул Антон, даже не обернувшись. Он шагнул к кассе, заказал первое, что попалось на глаза – какой-то суп и булочку, – и, получив поднос, побрёл к свободному столику. Случайно его плечо задело чью-то сумку, и он мельком бросил взгляд в сторону – прямо на Катю, что сидела, уткнувшись в телефон. Её лицо мелькнуло в его поле зрения – скулы, тёмные волосы, лёгкий прищур глаз, – но тут же утонуло в толпе, как камешек в реке. Он прошёл мимо, не задержавшись, и плюхнулся за столик в углу.
За окном, прямо под мутным стеклом, уличный музыкант в потёртой кепке наяривал на гитаре что-то бодрое – слишком бодрое для этого серого дня. Ноты рвались в воздух, но тонули в гуле кафе, растворялись в звяканье тарелок и обрывках разговоров. Антон бросил взгляд на него – парень старался, пальцы бегали по струнам, но толпа за стеклом шла мимо, и здесь, внутри, его мелодия была просто шумом, ещё одним слоем суеты.
— Ты видела, как он на неё пялился? — хихикнула девушка за соседним столиком, кивая на кого-то в очереди. Её подруга закатила глаза, не отрываясь от телефона.
— Да всем плевать, Маша, ешь давай, — отмахнулась та, и обе рассмеялись, коротко и равнодушно.
Катя подняла голову от экрана, её взгляд на миг скользнул по залу – по спине Антона, что сидел, сгорбившись над супом, по шумной парочке девушек, по мельтешению рук и подносов. Её глаза встретились с его – доля секунды, случайный перехват, как луч фонарика в темноте, – но тут же ушли дальше, не зацепившись. Она снова уткнулась в телефон, он – в тарелку. Они были здесь, в одном пространстве, дышали одним воздухом, но оставались невидимками – два силуэта в толпе, различимые едва, как тени за запотевшим стеклом. Музыкант за окном перешёл на меланхоличный мотив, но его никто не услышал.
Вечер четверга опустился на город мягким, но холодным покрывалом, и улицы, ещё недавно гудящие дневной суетой, теперь мерцали огнями витрин и фонарей, отражавшимися в лужах после утреннего дождя. Катя шагала быстро, её каблуки стучали по асфальту в ритме, который она сама себе задавала – чётком, уверенном, почти военном. Четверг выжал из неё последние силы: плечи ныли от напряжения, пучок на затылке окончательно ослаб, и несколько прядей тёмных волос выбились, касаясь шеи. Блузка чуть помялась под пальто, но она всё ещё выглядела собранной – уставшей, да, но решительной, как капитан, что ведёт корабль к долгожданному порту. Её порт был близко – выходные, планы, встреча с подругой в уютном кафе через полчаса. Она была за бортом этой общей вечерней толкотни, её мысли уже грелись где-то впереди, в пятнице, в свободе.
Город вокруг бурлил: люди спешили домой, таща сумки из супермаркетов, кто-то кричал в телефон, договариваясь о встрече, машины сигналили в пробке, а витрины магазинов манили яркими вывесками – скидки, кофе, новый телефон. Но для Кати это был просто фон – шумный, но далёкий, как гул волн для того, кто стоит на палубе. Она свернула к метро, её взгляд был устремлён вперёд, рассеянный, но цепкий, выхватывающий только то, что нужно: вход в подземку, часы на руке, маршрут. У выхода из метро стоял продавец цветов – невысокий мужичок в потёртой куртке, с усталыми глазами и охапкой роз, завёрнутых в целлофан. Его голос, хриплый и монотонный, пробивался сквозь гомон толпы: