Дома пахло кофе и вчерашним борщом, отец сидел за столом в кухне, листая газету – высокий, с сединой на висках и привычной складкой между бровей. Его мир был безопасным, предсказуемым: работа в конторе, пенсия через десять лет, телевизор по вечерам. Кирилл остановился в дверях, сердце колотилось, но он шагнул вперёд, сжимая лямку рюкзака, как талисман.
— Пап, я бросаю универ, — выпалил он, голос дрогнул, но тут же окреп.
— И работу эту дурацкую тоже. Я буду играть. Музыку. По-настоящему.
Отец замер, газета шуршнула в его руках, и он медленно поднял глаза – усталые, но цепкие, полные того прагматичного недоумения, которое Кирилл так хорошо знал.
— Что ты сказал? — переспросил он, отложив газету, и в его тоне был не гнев, а скорее растерянность, смешанная с заботой.
— Я сказал, что ухожу, — Кирилл шагнул ближе, его голос стал громче, дерзким, почти вызывающим.
— Я не хочу сидеть в аудитории, писать конспекты, а потом всю жизнь тыкать в клавиши ради зарплаты. Это не моё. Я хочу своё.
Отец нахмурился, откинулся на стуле, скрестив руки. За окном гудела машина, где-то хлопнула дверь подъезда, а в кухне повисла тишина – тяжёлая, но живая, как перед грозой.
— Своё? — переспросил он, и в его голосе мелькнула насмешка.
— А что это за "своё", Кир? Ты думаешь, на гитаре своей всю жизнь проживёшь? Это несерьёзно. Нормальные люди работают, строят что-то стабильное. Пой как Кобзон, если хочешь петь, но не бросай всё ради... ради чего? Мечты?
Кирилл сжал кулаки, чувствуя, как страх мешается с решимостью, но отступать было некуда. Он шагнул к столу, упёрся ладонями в столешницу и посмотрел отцу прямо в глаза – смело, почти наивно, но так искренне, что голос зазвенел:
— Да, ради мечты! Я плюю на ваши стандарты, пап. Все вокруг как зомби – ходят по кругу, делают что велят, а я не хочу! Я один такой, понимаешь? И если это длинный путь, я его пройду. Сам.
Отец открыл рот, чтобы возразить, но замер, глядя на сына – на его горящие глаза, на дрожь в руках, на эту смесь страха и силы. Он вздохнул, потёр висок, и сказал тише, почти устало:
— Ты хоть понимаешь, как это рискованно? Я же для тебя хочу, чтобы ты не голодал, не скитался...
— Я понимаю, — перебил Кирилл, и его голос смягчился, но не отступил.
— Но я не буду счастлив в том офисе. Лучше рискнуть и жить, чем задыхаться и не жить вообще.
Тишина вернулась, но теперь она была другой – не гнетущей, а освобождающей, как выдох после долгого спора. За окном ветер качнул ветки, и их тени заплясали на стене, а Кирилл почувствовал, как внутри разливается свежесть – чистая, дерзкая, его собственная. Отец покачал головой, но в уголках его губ мелькнула тень улыбки – не одобрение, но признание этой упрямой силы. Кирилл выпрямился, сердце всё ещё колотилось, но он знал: он выбрал. Мир за стенами – безопасный, скучный, с его аудиториями и графиками – остался позади, а впереди лежала дорога, манящая, неизведанная, его.
Решение было принято, и Кирилл шагнул в новый день с лёгкостью, которой не чувствовал раньше, но мир вокруг не спешил его поддерживать. Утро субботы встретило его серым небом и мелким дождём, что моросил над тесным двором – старым, обшарпанным, с облупившейся краской на скамейках и ржавыми каруселями, где каждый знал каждого, а сплетни разносились быстрее ветра. Он вышел из подъезда, гитара в чехле болталась за спиной, и тут же ощутил на себе взгляды – колючие, любопытные, как иголки, впивающиеся в кожу. Соседи у подъезда, старухи с авоськами, пацаны с сигаретами у гаражей – все будто замерли, провожая его глазами, а шёпот за спиной закружился, как мокрые листья под ногами.
— О, музыкант наш пошёл, — хмыкнул кто-то из парней у гаража, и другой подхватил, бросив громче:
— Чё, Кирюха, на сцену, что ли? Когда уже за ум возьмёшься?
Кирилл стиснул зубы, ускорил шаг, но внутри всё кипело – обида, смешанная с упрямством, как горячий чай с горьким послевкусием. Он чувствовал себя белой вороной в этом дворе, где все жили по одному сценарию: школа, работа, семья, пенсия. Дождь усиливался, капли стучали по асфальту, по его куртке, и казалось, что это не вода, а чужие мнения льются на него, холодные и липкие. Он поднял воротник, будто прячась под воображаемым зонтом, но давление было повсюду – в каждом окне, в каждом взгляде.
У мусорных баков стояла баба Маня – соседка с третьего этажа, в цветастом платке и с вечной сумкой в руках. Её глаза, маленькие и цепкие, как у вороны, тут же поймали его. Она выпрямилась, опершись на трость, и заголосила, перекрикивая шум дождя: