— Кирюха! Ты куда это с гитарой своей? Опять дурью маешься? Когда за ум возьмёшься, а? Вон, Петька с пятого этажа в контору устроился, машину купил, а ты всё бренчишь!
Кирилл остановился, чувствуя, как жар подкатывает к щекам, но сжал губы и выдавил улыбку – кривую, с ноткой иронии.
— Баба Маня, я уже за ум взялся, — бросил он, голос дрогнул, но он добавил громче:
— Свой ум, не Петькин. Что с меня возьмёшь?
Она фыркнула, покачав головой, и пробормотала, обращаясь уже к другой соседке, что тащила мусор:
— Видала? Совсем парень сбрендил. Мать его жалеет, а он... Тьфу, пропадёт ведь!
Слова долетели до него, как мокрый ветер, и Кирилл пошёл дальше, не оборачиваясь. Двор гудел – шёпот за спиной, скрип калитки, лай собаки где-то у гаражей, – и всё это было враждебным, тесным, как клетка, из которой он хотел вырваться. Он слышал, как кто-то из пацанов хохотнул, как баба Маня продолжила причитать, и чувствовал взгляды из окон – десятки глаз, что судили, не понимая. "Пропадёт," – крутилось в голове, и он почти засмеялся – горько, но стойко. "Пусть думают. Мне плевать."
Дождь барабанил по чехлу гитары, капли стекали по его лицу, но он шёл вперёд, сжимая лямки рюкзака. Он был один против этого двора, против их косых взглядов и непрошеных советов, но внутри горел огонь – не злость, а сила, что помогала держать голову выше. "Они не поймут," – думал он, шагая к остановке, где автобус увезёт его подальше отсюда. Мир вокруг стал враждебным, но он уже учился отгораживаться, как под зонтом, и идти своим путём – пусть длинным, пусть мокрым, но его собственным.
Дождь давно стих, оставив после себя только лужи, блестящие под фонарями, и Кирилл, сбежав от тесного двора, оказался на районном празднике – шумном, пёстром, с гирляндами над площадью и запахом шашлыков, что витал в воздухе. Местные собрались у сцены: дети с шариками, женщины в ярких куртках, мужики с пивом в руках – все глазели на "важных персон", что расхаживали с микрофонами и широкими улыбками. Кирилл стоял чуть в стороне, прислонившись к столбу, гитара в чехле висела за спиной, а взгляд его – острый, ироничный – скользил по этим "успешным" фигурам, которых тут все знали. Вот местный чиновник – лысоватый, в костюме с кривым галстуком, громко вещал о "развитии района", похлопывая себя по груди. Рядом – сосед с четвёртого этажа, разбогатевший на стройке, в кожаной куртке и с золотой цепью, что сверкала, как новогодняя мишура. А на экране, что висел над сценой, мелькал ролик популярного блогера – лощёного парня с идеальной причёской, который вещал о "секретах успеха" с фальшивой улыбкой.
Кирилл смотрел на них, и в груди поднималось что-то кислое – разочарование, смешанное с прозрением, как глоток прокисшего вина. Эти люди, с их "картонными коронами", казались ему пустыми, как манекены в витрине – блестящие снаружи, но полые внутри. Он видел, как чиновник вытирает пот со лба, пряча усталость за громкими словами, как сосед хвастается машиной, но глаза его бегают, будто он боится, что кто-то раскроет его блеф. А блогер на экране – весь из себя уверенный – говорил о "работай на себя", но Кирилл чувствовал фальшь в каждом его жесте. "Это их успех?" – думал он, и уголок губ дёрнулся в усмешке.
— Ну что, Кирюха, впечатляет? — голос рядом, низкий и самодовольный, принадлежал Пашке – местному "умнику", что считал себя экспертом по жизни. Лет тридцати, в джинсовке и с пивом в руке, он стоял, широко расставив ноги, и кивал на сцену. — Вот как надо, брат. Работай, крутись, и будет тебе счастье. А ты со своей гитарой... ну, сам понимаешь, далеко не уедешь.
Кирилл повернул голову, посмотрел на него – спокойно, но с искрой иронии в глазах.
— Счастье? — переспросил он, и в голосе мелькнула насмешка.
— Это что, по-твоему, счастье – вот так пыхтеть ради цепи на шее или лайков в интернете?
Пашка хмыкнул, отхлебнул пива и ткнул пальцем в сторону сцены.
— А ты что предлагаешь? Бренчать на углу и ждать, пока тебе копейку кинут? Нормальные люди так не живут, Кир. Слушай меня, бросай эту дурь, устраивайся куда-нибудь. Вон, я в автосервисе, и нормально, машину скоро куплю.
Кирилл слушал, но слова Пашки скользили по нему, как дождь по стеклу – не цепляли, не впитывались. Он смотрел на этого "носителя стандартов", на его уверенную ухмылку, и думал: "Ты даже не знаешь, чего хочешь на самом деле." Внутри него крепла вера – не в их "успех", а в свой внутренний компас, что вёл его совсем в другую сторону.