— Лена? — вырвалось у него, почти неслышно, но она уже повернулась, и их глаза встретились по-настоящему. Толпа между ними – парни в мятых рубашках, девчонки с громким смехом – стала просто фоном, размытым пятном. Он шагнул вперёд, не думая, стакан в руке чуть дрожал.
— Марк, — сказала она, и её голос – мягкий, но с лёгкой хрипотцой – пробился сквозь гул, как луч света. Она улыбнулась, чуть наклонив голову, и в этой улыбке было всё – узнавание, тепло, и что-то ещё, что он не мог назвать, но что тянуло его к ней, как магнит.
— Ты тут... давно? — спросил он, подойдя ближе, и голос его сорвался от волнения, но он тут же усмехнулся, пряча это за небрежностью.
— Я думал, ты вообще пропала.
— Не пропала, — ответила она, глядя ему в глаза, и в её тоне мелькнула тень игры.
— Просто... была занята. А ты как тут оказался?
— Случайно, — соврал он, хотя знал, что это не совсем правда. Ноги принесли его сюда, потому что где-то в глубине он надеялся – на что-то такое, на этот электрический разряд, что сейчас бил по венам.
— Страсти, здрасте, да?
Она засмеялась – тихо, но искренне, и этот звук обжёг его, как глоток виски. Бар гудел вокруг – кто-то уронил бутылку, кто-то крикнул бармену, музыка сменилась на что-то громче, – но для Марка всё это стало далёким, неважным. Лена стояла перед ним, живая, настоящая, и мир менял краски – от серого к огненному, от пустого к полному. Он хотел быть ближе, сказать что-то ещё, но слова путались, и он просто смотрел, чувствуя, как это притяжение – опасное, страстное – снова захватывает его целиком. "Здрасте," – подумал он, и сердце стучало, предвкушая всё, что могло быть дальше.
Встреча в баре ещё дрожала в его венах, как эхо грома, и Марк, стоя у стойки с недопитым виски, вдруг провалился в воспоминание – яркое, как вспышка молнии, острое, как лезвие. Это было прошлым летом: ночь, чёрная и тёплая, обнимала их, пока они мчались на его старом мотоцикле по пустой дороге за городом. Ветер свистел в ушах, рвал волосы, а Лена сидела сзади, обхватив его талию, её смех – звонкий, живой, непредсказуемый – разрезал тишину. Она крикнула: "Быстрее, Марк, давай!" – и он вдавил газ, чувствуя, как адреналин бьёт в виски, как дорога под колёсами сливается в полосу, а огни вдали мелькают, как звёзды. Её волосы развевались, касались его шеи, и он обернулся на миг – увидел её лицо, освещённое луной, глаза, горящие восторгом, и подумал: "Вот оно, жить – это так." Это была опасность, чистая и пьянящая, и он был готов лететь с ней хоть на край света, хоть в пропасть.
— Эй, ты чего застыл? — голос бармена вырвал его из памяти, и Марк моргнул, возвращаясь в шумный бар. Он кивнул, пробормотал что-то невнятное и вышел на улицу, оставив Лену в толпе – она сказала, что ещё поговорит с кем-то, а он не стал настаивать. Но этот контраст уже засел в нём, как заноза.
Дома было тихо – слишком тихо. Марк бросил куртку на стул, включил тусклую лампу, что стояла на подоконнике, и рухнул на диван. Квартира была маленькой, захламлённой: гитара в углу, пустые бутылки на столе, блокнот с недописанными строчками валялся на полу. За окном серый город спал – или притворялся спящим: серые дома, мутные окна, редкие машины, что ползли по улице, как сонные жуки. Свет фонаря падал в комнату холодным пятном, и Марк смотрел в это окно, чувствуя, как внутри всё сжимается – пусто, безжизненно, как в тени. Он провёл рукой по волосам, растрепав их ещё больше, и пробормотал себе под нос:
— Ну и где ты теперь, Лена?
Тишина ответила ему только тиканьем часов. Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному стеклу. Воспоминание о той ночи всё ещё горело в нём – её смех, скорость, ветер, – и он вдруг понял, как остро это отличается от сейчас. С ней было опасно – каждый раз, как шаг над пропастью: мотоцикл, споры на крыше, её внезапные "давай сбежим" – но ярко, так ярко, что сердце билось в горле. А без неё – вот это: серая комната, серый город, серый он сам, будто кто-то выключил свет внутри.
— С ней – жить, без неё – тень, — сказал он вслух, и голос его утонул в пустоте квартиры. Он сжал кулак, ударил легонько по подоконнику, и лампа дрогнула, бросив тень на стену – кривую, одинокую. Лена была воплощением жизни – опасной, дикой, непредсказуемой, – и он знал это ещё тогда, на той дороге, когда её руки сжимали его, а её смех гнал его вперёд. Но здесь, в этой тишине, он чувствовал себя выключенным, как лампа, что еле горела. Марк отвернулся от окна, бросил взгляд на гитару и подумал: "Она – это риск. Но без риска я кто?" – и эта мысль, горькая и живая, осталась с ним, как привкус виски на губах.