Улица была почти пуста – редкие прохожие торопились под зонтами, где-то хлопнула дверь подъезда, и далёкий гудок машины разрезал тишину. Марк остановился у большой лужи, что растеклась у края тротуара, и посмотрел вниз. Его отражение дрожало в воде – искажённое, размытое, с тёмными провалами глаз и кривой линией рта. Это был не он – или, может, слишком он, оголённый до самой сути: усталый, разбитый, потерянный после её слов, её взгляда, её "не знаю, куда нас это несёт". Он наклонился ближе, и отражение качнулось, как его душа, что летала над этими лужами – невесомая, но тяжёлая от боли.
— Ну и что ты делаешь, Марк? — пробормотал он себе под нос, и голос его утонул в шуме ветра.
— Простудился, да? Только не апрелем, а ею.
Он выпрямился, пнул мелкий камешек, что улетел в лужу, разбивая отражение на круги. Воспоминание о Лене – её улыбка, её тепло, её тревожный взгляд – жгло изнутри, как глоток виски, который не согревает, а только обжигает. Она была в нём повсюду – в этом холоде, в этом мокром асфальте, в этих огнях, что дрожали в воде. Он пошёл дальше, шаги гулко отдавались в тишине, и подумал: "Почему с ней всегда так? Почему я не могу просто уйти?" Но ответ он знал – она была его огнём, его пропастью, и он падал в неё снова и снова, даже зная, как больно будет приземление.
— Эй, парень, ты в порядке? — голос старухи, что выгуливала собаку, вырвал его из мыслей. Она стояла у подъезда, сгорбленная, с зонтом в руке, и смотрела на него с лёгкой тревогой.
Марк моргнул, кивнул, выдавив улыбку – кривую, почти чужую.
— Да, нормально, — буркнул он, и пошёл дальше, не оборачиваясь. Собака тявкнула ему вслед, но он уже не слышал – его мысли снова утянули в Лену, в её слова, в её тень, что висела над ним.
Город вокруг был чистым, омытым дождём, но холодным, как его собственное сердце. Фонари бросали свет на тротуары, отражения огней в лужах дрожали, как его чувства, и он чувствовал себя разорванным – между желанием бежать за ней и страхом, что это снова его раздавит. Он остановился, вдохнул сырой воздух и закрыл глаза, представляя, как его душа парит над этими лужами – не падая, но и не взлетая, просто существуя в этой меланхоличной боли. "Простужен тобой," – подумал он, и эта мысль была горькой, но честной, как этот вечер, что оставил его одного с самим собой.
Холод мокрой улицы всё ещё цеплялся за кожу, но мысли Марка, пока он шёл, утянули его назад – в тот вечер, который он не мог забыть, который врезался в него, как осколок стекла. Это было несколько месяцев назад, в маленьком кафе на Патриарших – уютном, с деревянными столами и окнами, запотевшими от осеннего дождя. Снаружи лило, капли барабанили по стеклу, а внутри пахло кофе, корицей и её духами – тонкими, с ноткой чего-то горького. Они сидели друг напротив друга, и Марк, как всегда, говорил слишком много, слишком быстро, пытаясь заполнить тишину, что висела между ними. Его пальцы нервно теребили край салфетки, голос срывался – он рассказывал о новой песне, о том, как хочет уехать куда-нибудь, где никто их не знает. А Лена молчала. Просто сидела, держа чашку чая – белую, с тонкой трещинкой у ручки, – и её спокойствие было как нож, что режет медленно, но глубоко.
— Ну, скажи хоть что-нибудь, — выпалил он тогда, наклоняясь ближе, и в голосе его мешались раздражение и мольба.
— Ты же не просто так сидишь, Лен. Что у тебя в голове?
Она подняла глаза – глубокие, зелёные, с той силой, что могла остановить его сердце одним взглядом. Чашка в её руках не дрогнула, пальцы лежали на ней ровно, и это спокойствие – её чертово спокойствие – било сильнее любых слов.
— Я не знаю, Марк, — сказала она наконец, и её голос был тихим, но тяжёлым, как камень, падающий в воду.
— Ты всегда бежишь, всегда хочешь больше. А я... я не уверена, что могу за тобой.
Эти слова – простые, без крика, без слёз – вонзились в него, как пуля, и он замер, чувствуя, как внутри всё рушится. Она не обвиняла, не злилась, просто смотрела на него, а её молчание, её взгляд, её спокойная чашка чая в руках были её оружием – невидимым, но смертельным. Он хотел возразить, крикнуть, что она ошибается, но слова застряли в горле, и он только смотрел на неё, чувствуя, как его собственная буря – его страсть, его порывы – разбивается о её тишину.
— Ты же знаешь, что я не могу иначе, — выдавил он наконец, и голос его был хриплым, почти чужим.
— Ты... ты как будто специально это делаешь. Просто сидишь, а я уже на куски.
Она улыбнулась – чуть, уголком губ, и отложила чашку, но не ответила. Дождь за окном стучал громче, кафе гудело – звон ложек, шёпот парочки за соседним столом, скрип двери, – но для Марка всё это исчезло. Была только она – её стиль, её суть, её сила, что обезоруживала его одним взглядом, одним словом, одним молчанием. Он понял тогда, сидя напротив неё, что она – его пропасть, его экстаз, его боль, и он безотказно тянется к этому, даже зная, что это его "убивает".