На полу перед ним — её следы. Не вещи в прямом смысле, а отпечатки её присутствия: браслет из потемневшей кожи, который она сняла и забыла на столе, пахнущий её сигаретами и чем-то терпким; пара заколок, что выпали из её волос, когда она смеялась, запрокинув голову; и пластинка — та самая, Эрики Баду, которую он поставил, потому что её голос, глубокий, тёплый, с лёгкой хрипотцой, звучит так, будто это Майя поёт где-то внутри него. Он тянется к проигрывателю, игла опускается с мягким шорохом, и комната оживает звуками "Бадуизм". Музыка обволакивает, как дым, и Лёва закрывает глаза, потому что иначе её образ — слишком яркий, слишком живой — сожжёт его изнутри.
Он один, но не одинок — она везде. В его мыслях она как оттаянная шоколадная плитка: сладкая до дрожи, манящая, но липкая, цепляется за пальцы, за сердце, и отмыться от неё невозможно. Он не хочет отмываться. Но в этой сладости есть привкус тревоги, как будто он стоит на краю пропасти и знает, что прыгать опасно, но не прыгнуть — ещё хуже. Лёва открывает глаза и смотрит на браслет в своих руках. Кожа прохладная, но он почти чувствует тепло её запястья. "Как ты это делаешь?" — думает он, и вопрос повисает в воздухе, как строчка недописанной песни.
— Чёрт, Майя, — бормочет он вслух, и его голос звучит хрипло, будто он спорил с самим собой всю ночь.
— Ты же не просто так. Ты… как будто знаешь меня лучше, чем я сам.
Он смеётся — коротко, почти горько, потому что это правда. Её взгляд, тот, что пробивает насквозь, не оценивает и не судит, но видит всё: его страхи, его наброски, его попытки быть кем-то большим, чем он есть. Это пугает — не потому, что она может использовать это против него, а потому, что он сам не знает, что делать с этой глубиной. Она видит его "в глубину", и это как зеркало, которое он одновременно хочет разбить и прижать к себе.
Лёва тянется к блокноту, лежащему рядом, и карандаш снова скрипит по бумаге. "Ты — ночь, ты — соул, ты — то, что я нашёл…" Строчки льются сами, но он знает: это не песня, не стих, это попытка удержать её, хотя бы так, на бумаге. Эрика Баду поёт про любовь, что рвёт сердце, и Лёва чувствует, как её голос сливается с его пульсом, с его мыслями о Майе. Эта музыка — её душа, или то, как он её себе представляет: сложная, многослойная, с тенями и светом, с ритмом, который то уводит ввысь, то тянет на дно.
Он встаёт, подходит к окну, где фонарь мигает, как уставшее сердце. Город за стеклом спит, но Лёва знает: где-то там она идёт по мокрым улицам, в своём пальто, с той же искрой в глазах. Он представляет, как она закуривает, как выдыхает дым, и этот образ — такой живой, что он почти слышит её смех. "В истерике, то ли в бреду", — думает он, и его пальцы сжимают подоконник. Она — как эта пластинка, как голос Эрики: проникает под кожу, остаётся там, и ты уже не тот, кем был до.
— Вернись, — шепчет он, хотя знает, что она не слышит. Но в этом шепоте — не тоска, а что-то большее: зависимость, смешанная с восторгом, страх, смешанный с желанием. Он хочет, чтобы она вернулась, но не для того, чтобы заполнить пустоту, а чтобы продолжить этот странный, лихорадочный танец, где они то сливаются, то отталкиваются, но никогда не теряют друг друга.
Пластинка доигрывает трек, и игла шипит в тишине. Лёва смотрит на браслет в своей руке и улыбается — впервые за эту ночь. Потому что знает: она вернётся. Не завтра, не послезавтра, но вернётся. А пока он будет слушать её в музыке, писать её в строчках и чувствовать её в каждом вдохе. И это — уже слишком много, чтобы быть просто воспоминанием.
Поздняя ночь обнимает город холодом, и Лёва стоит на балконе своей квартиры, глядя на спящий мир, что раскинулся внизу, как карта его собственных мыслей — запутанная, с тёмными пятнами и редкими искрами света. Улицы блестят после дождя, отражая неон вывесок и фонарей, и их свет дрожит, будто не может решить, гореть или угаснуть. Где-то вдали гудит одинокая машина, её звук — как шёпот, растворяющийся в тишине. Город — лабиринт, сотканный из теней, углов и неожиданных поворотов, и Лёва чувствует, что он — часть этого лабиринта, но не знает, ищет он выход или хочет заблудиться ещё глубже.
На нём та же футболка с выцветшим принтом, джинсы, что хранят шрамы его историй, и старый шарф, который он накинул, чтобы спрятаться от ветра. Волосы растрепаны, а в глазах — смесь усталости и того, что он сам не может назвать: то ли тоска, то ли восторг, то ли страх. В руке — её браслет, тот самый, кожаный, потемневший от времени, который он до сих пор не вернул. Он крутит его в пальцах, и этот жест — как ритуал, как попытка удержать Майю, хотя она где-то там, в этом же городе, но в другом его уголке, таком же тёмном и непредсказуемом.