Воздух пахнет мокрым асфальтом и чем-то металлическим, будто ночь сама по себе — живое существо, наблюдающее за ним. Лёва прислоняется к перилам, и его взгляд скользит по крышам, по мигающим вывескам, по редким окнам, где ещё горит свет. Он думает о ней — о её глазах, что смотрят в самую глубину, о её голосе, что звучит, как пластинка Эрики Баду, о её смехе, что отзывается в нём, как эхо. Она — лабиринт, такой же, как этот город: тёмные углы, где можно потеряться, и яркие повороты, что манят, даже если знаешь, что они опасны. И он потерялся. Он знает это, чувствует, как её душа — сложная, живая, слишком большая — затягивает его, как водоворот.
— Чёрт, Майя, — шепчет он, и его голос тонет в шуме ветра, но он продолжает, будто она может услышать.
— Ты как… как пожар. Красиво, но если подойти слишком близко, сгоришь.
Он смеётся — тихо, почти горько, потому что это правда. Она — слишком живая, слишком настоящая, и это чувство, что связывает их, оно как струна, натянутая до предела. Ещё немного, и она порвётся, или задушит его, или превратится в песню, которую он будет петь всю жизнь. Он не знает, что хуже. Но знает одно: остановиться он не может. Не хочет. Даже если этот лабиринт — её душа, его чувства, их ночи — раздавит его, он всё равно будет идти дальше, потому что каждый шаг с ней — это жизнь, настоящая, до мурашек, до боли в груди.
Лёва смотрит вниз, на улицу, где одинокий прохожий кутается в плащ, спеша куда-то, где его ждут. Он думает: "А меня ждёт она? Или я сам бегу за ней, как за миражом?" Вопросы без ответов, но они не мучают, а просто есть, как часть этого города, как часть его самого. Он вспоминает её слова — "Мы украли эту ночь", — и чувствует, как они всё ещё звучат в нём, как мелодия, которую не выкинуть из головы. Он хочет петь об этом — о ней, о себе, о том, как их связь рвёт его на куски и собирает заново. Хочет писать строчки, рисовать её, держать её, даже если она — как дым, что ускользает между пальцев.
— Ты где-то там, да? — говорит он вслух, обращаясь к городу, к ней, к самому себе.
— И я найду тебя. Или потеряюсь. Но, знаешь, мне плевать, лишь бы это было с тобой.
Балкон холодит ладони, но Лёва не уходит. Он стоит, глядя на лабиринт улиц, на тени, что движутся в ночи, на огни, что мигают, как звёзды, упавшие на землю. Он не знает, что будет завтра — вернётся ли она, найдут ли они друг друга снова, или эта струна наконец лопнет, оставив только тишину. Но сейчас, в этой ночи, он живёт ею, ею дышит, и этого достаточно. Потерянный, но поглощённый, он принимает эту неизвестность, как песню, что ещё не дописана, но уже звучит в его сердце.
Где-то вдали гаснет очередной фонарь, и город засыпает ещё глубже. А Лёва улыбается — едва, но искренне, — потому что знает: пока он чувствует её, он жив. И это — всё, что имеет значение.
Найки
Лето врывается в город с таким нахальством, будто решило, что всё остальное — дожди, дела, суета — может подождать. Солнце уже с утра шпарит так, что асфальт под ногами Лёхи чуть ли не шипит, как сковородка, а воздух пахнет нагретым бетоном, свежескошенной травой и чем-то сладким — может, цветами с клумбы, а может, просто свободой. Спальный район просыпается лениво: панельки стоят, как сонные великаны, с бельём, что трепыхается на балконах, а во дворах — зелень, такая буйная, что кажется, будто она вот-вот захватит всё вокруг. Над головой — синее небо, без единого облачка, и стайки птиц, что носятся туда-сюда, будто у них в голове чёткий план, которого у Лёхи нет и не предвидится.
Он шагает по знакомой улице, той самой, где каждый треск в асфальте — как старый друг. На нём шорты, чуть ниже колен, выцветшая майка Lacoste — когда-то ярко-зелёная, а теперь цвета мятного мороженого, — и кепка, надетая козырьком назад, потому что так, чёрт возьми, удобнее. На ногах — его верные Найки, потрёпанные, с развязанным шнурком, но такие родные, что менять их — как предать самого себя. Лёха идёт не спеша, расслабленной походкой, будто весь мир — это его личная танцплощадка, а он просто выбирает ритм. Иногда пинает камешек, что попался под ноги, и тот скачет по тротуару, пока не застрянет в траве. Иногда просто пинает воздух — просто так, потому что лето, потому что можно.
— Эй, Лёх, ты куда намылился? — голос тёти Гали, местной дворовой легенды, раздаётся от скамейки у подъезда. Она сидит с пакетом семечек, в цветастом халате, и её глаза, хитрые, как у вороны, следят за всем, что движется.