— Алё, Маш, ты дома? — говорит он, как только слышит сонное "ну чего" с той стороны. Его голос — как фейерверк, полный нетерпения.
— Давай, вылезай, тут лето на полную катушку, не трынди, что занята!
Баба Нина качает головой, но теперь уже улыбается в открытую, будто знает, что Лёха сейчас перевернёт весь район своим настроением.
— Ох, молодёжь, — бормочет она, но без злобы, а с той теплотой, что бывает у тех, кто видел тысячу таких летних дней.
Лёха не слушает её, он уже на волне. Маша что-то бурчит в трубке, но он знает: она сдастся. Музыка в наушниках бьёт всё громче, и он почти танцует, сидя на лавочке, — нога дёргается, пальцы отстукивают ритм по колену. Солнце лупит в глаза, но это не раздражает, а заряжает, как будто кто-то повернул яркость мира на максимум. Он смотрит на киоск, на пацанов с мороженым, на бабу Нину, на птиц в небе, и думает: "Это мой день, и я не отдам его просто так". Телефон всё ещё у уха, и он добавляет, с той самой ухмылкой, что ломает любые "не хочу":
— Маш, серьёзно, не тормози. Тут такое творится, что ты потом локти кусать будешь!
Лавочка под ним — уже не просто лавочка, а центр его вселенной, где фанк в ушах, лето в крови и весь район — как одна большая площадка для приключений. Лёха знает: этот день только начинается, и он сделает его таким, что запомнится надолго.
Солнце лупит во двор, как прожектор на сцене, и каждый балкон многоэтажки блестит, будто подмигивает Лёхе. Он стоит посреди асфальтовой площадки, окружённый знакомыми панельками, что торчат в небо, как старые друзья, слегка потрёпанные, но всё ещё крепкие. Воздух дрожит от жары, пахнет нагретым бетоном и цветами с клумбы, которую кто-то из соседок полил с утра. Где-то лает собака, из открытого окна доносится радио, а над головой — всё те же птицы, но теперь они кажутся не такими уж организованными, а просто частью этого летнего хаоса. Лёха, в своей выцветшей Lacoste и Найках с болтающимся шнурком, держит телефон у уха, ухмыляясь так, будто уже знает, что победа за ним. Кепка чуть сползла на затылок, и пот щекочет виски, но ему плевать — он на волне.
— Маш, ну ты чего, как черепаха! — орёт он в трубку, но голос его не злой, а заразительно-залихватский, как у пацана, который задумал весёлую шалость.
— Выгляни уже, лето уходит, а ты там чаи гоняешь!
На пятом этаже, где Машина квартира, занавески шевелятся, но она не торопится. Лёха щурится, глядя вверх, и солнце бьёт прямо в глаза, заставляя его морщиться, но он только смеётся. Двор — это его арена: бельё на балконах трепыхается, как флаги, старушки у подъезда перешёптываются, а где-то пацаны гоняют мяч, и их крики — как саундтрек к этому дню. Он уже готов крикнуть ещё раз, но тут его взгляд цепляется за крышу соседней девятиэтажки. Там, на краю, торчат знакомые силуэты — Витька, Ленка и, кажется, Серый, — и все они, как придурки, машут руками, будто сигналят с тонущего корабля. Лёха хохочет в голос, чуть не роняя телефон.
— О, Маш, ты это видишь? — говорит он, задрав голову и показывая пальцем, хотя она его явно не видит.
— Наши на крыше тусуются, как голуби! Давай, вылезай, это мы, и ты сейчас идёшь с нами!
В трубке слышится её сонное ворчание — что-то про "ещё пять минут" и "жарко, как в пекле". Маша, судя по голосу, только что выбралась из постели: хрипловатая, с лёгкой ленью, но Лёха знает, что она не устоит. Он её сто лет знает — Маша всегда бурчит, но стоит показать ей движ, и она уже в деле. Он переминается с ноги на ногу, пинает камешек, что валяется под ногами, и камешек улетает в траву, как маленький метеор.
— Пойдём, подышим, Маш, — продолжает он, и его голос теперь мягче, но всё ещё искрит энергией.
— Там Витька уже, небось, какую-нибудь дичь придумал. Без тебя не то, ты же знаешь.
Наконец занавески на балконе раздвигаются, и Маша появляется — волосы собраны в неряшливый пучок, на ней футболка с каким-то дурацким принтом (вроде кота в очках), а в руках — кружка, из которой она, похоже, только что пила чай. Она щурится на солнце, ставит кружку на перила и выглядывает вниз, опираясь локтями. Лёха тут же машет ей, как ненормальный, и кричит, не убирая телефон:
— Я тебя вижу! Хватит ныть, спускайся, королева балконов!
Маша фыркает, но он слышит в трубке её смешок — тот самый, который выдаёт, что она уже почти согласна. Она оборачивается, замечает друзей на крыше, и её брови ползут вверх. Витька там что-то орёт, размахивая бутылкой лимонада, а Ленка, кажется, снимает это всё на телефон, хохоча так, что её косички прыгают.
— Вы ненормальные, — говорит Маша, но теперь её голос звучит живее, как будто лето наконец добралось и до неё.