Комната, его убежище и клетка, теперь казалась живой, но неуютной, как старый дом, полный скрипов и шепотов. Тусклый свет луны сочился сквозь щель в шторах, заливая пол холодным, серебристым сиянием. Это была не та луна, что мягко обнимает ночное небо, а седая, равнодушная старуха, чей взгляд вымораживал всё, на что падал. Она словно воровала у Игоря последние крохи сна, высасывая их из-под век, оставляя лишь тревогу. Окно — тонкая грань между его миром, пропахшим кофе и одиночеством, и той черной, непроглядной ночью снаружи — манило и пугало одновременно.
Игорь выглядел так, будто ночь высосала из него все краски. Лицо его, бледное, с резкими тенями под скулами, казалось вырезанным из бумаги. Глаза, красные от бессонницы, блестели лихорадочным блеском, а растрепанные волосы прилипли ко лбу, словно он только что выбрался из кошмара. На нем была всё та же мятая футболка, теперь слегка влажная от пота, и старые шорты, которые он не менял уже третий день. Он был похож на человека, который забыл, как выглядит утро.
— Это просто ветер, — пробормотал он, но голос его дрожал, выдавая ложь.
— Просто ветка, да? Просто…
Тук. Звук снова, настойчивый, как стук в дверь, за которой кто-то ждёт. Игорь медленно встал, половицы скрипнули под его босыми ногами, и этот скрип показался ему громче пушечного выстрела. Он шагнул к окну, каждый шаг — как прыжок в пропасть. Сердце колотилось так, что он чувствовал его в горле, в висках, в кончиках пальцев. Что, если это она? Что, если она вернулась? Надежда, тонкая, как паутина, вплелась в его страх, и он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что всё ещё ждал, всё ещё верил.
Он остановился у окна, пальцы замерли на шторах, будто боялись прикоснуться к ткани. Лунный свет пробивался через стекло, искажая мир снаружи. Тени веток шевелились, словно пальцы, зовущие его ближе. Тук. Игорь резко отдернул штору, и луна ударила в глаза, ослепляя. Он прищурился, вглядываясь в темноту. Ничего. Только голые ветки тополя, качающиеся на ветру, да пустая улица внизу, где фонарь мигал, как уставший маяк. Но звук… он был. Он чувствовал его, как чувствуют взгляд в спину.
— Кто там? — шепот его был едва слышен, но в тишине комнаты он прозвучал как крик. Ответа не было. Только ветер, шелестящий за стеклом, да его собственное дыхание, неровное, рваное. Он прижался ладонями к стеклу, оно было ледяным, почти обжигающим.
— Это ты? — спросил он, и голос его сорвался, став тонким, почти детским.
— Ну же… скажи что-нибудь.
Тишина ответила насмешкой. Игорь всматривался в ночь, глаза его метались, ища хоть намёк — силуэт, движение, что угодно. Но там была только луна, равнодушно смотрящая на него, да тени, что теперь казались не просто ветками, а чем-то живым, шепчущим. Он отступил на шаг, штора качнулась, закрывая окно, но свет всё равно пробивался, рисуя на его лице узоры тревоги.
— Чёрт, — выдохнул он, проводя рукой по лицу. Пальцы дрожали, он сжал их в кулак, чтобы унять дрожь.
— Это просто ветер. Просто… — Но слова повисли в воздухе, пустые, как его надежды. Он вернулся к кровати, но не лёг — сел на край, уставившись на окно, словно ждал, что стук повторится. И где-то в глубине души, в той части, что он не хотел признавать, он надеялся, что это не ветер. Что это она — её шаги, её рука, её зов. Даже если это было безумием.
Игорь сидел на краю кровати, его тело будто приросло к месту, а взгляд приковался к телефону, лежащему на тумбочке, как к надгробию умершей надежды. Экран был темным, мертвым, и эта чернота казалась глубже, чем ночь за окном. Комната, его тесная берлога, сжималась вокруг него, стены словно дышали, выдавливая воздух из лёгких. Тишина была не просто тишиной — она была осязаемой, тяжелой, как мокрое одеяло, наброшенное на плечи. Где-то вдалеке тикали часы, но их ритм был неровным, будто время решило издеваться, растягивая каждую секунду в вечность. Её отсутствие — её голоса, её смеха, её шагов — ощущалось как год, как пропасть, в которую он падал, не видя дна.
Игорь выглядел так, будто его выжали досуха. Лицо — бледное, с острыми скулами, будто кто-то вырезал его из старого холста. Глаза, покрасневшие от бессонницы, были мутными, но в них тлела искра — то ли боли, то ли упрямства. Волосы, спутанные и влажные от пота, прилипли к вискам, а футболка, всё та же серая тряпка, висела на нем, как флаг капитуляции. Он сидел сгорбившись, локти упирались в колени, а пальцы нервно теребили край простыни, словно искали, за что уцепиться, чтобы не сорваться в бездну.