Телефон был не просто куском пластика и стекла. Он был свидетелем, немым судьёй, хранителем всех их разговоров — её «я скучаю», её «до завтра», её обещаний, что теперь казались ложью. Его черный экран отражал тени комнаты, но Игорь видел в нём пустоту — ту же, что поселилась в его груди. Этот телефон был последней ниточкой, связывавшей его с ней, с миром, где она ещё была рядом. Но он молчал. Оглушающе, безжалостно молчал.
— Просто позвони, — прошептал Игорь, и голос его треснул, как сухая ветка. Он тут же сжал губы, будто боялся, что слова вырвутся и разобьют что-то хрупкое.
— Просто… дай знак.
Он протянул руку к телефону, но пальцы замерли в сантиметре от него, дрожа, как у вора перед кражей. Что, если он включит экран и увидит пустоту? Ни звонков, ни сообщений — только его собственное отражение, жалкое и ненужное. Или хуже — что, если там будет что-то от неё? Какое-нибудь холодное «прости, это конец»? Он отдернул руку, сжал её в кулак и прижал ко лбу, словно хотел выдавить из головы эти мысли.
Комната вокруг него дышала одиночеством. На тумбочке, рядом с телефоном, валялась пустая пачка сигарет — он бросил курить ради неё, но теперь это казалось таким бессмысленным. На стене висел старый плакат с каким-то рок-концертом, который они планировали посетить вместе, но теперь краски на нём выцвели, как их планы. Шарф — её шарф, голубой, с едва уловимым запахом её духов — свисал со спинки стула, и Игорь старался не смотреть на него, но взгляд всё равно цеплялся, как за крючок.
— Ты же обещала, — сказал он громче, обращаясь к тишине, к телефону, к ней, где бы она ни была.
— Ты сказала, что всегда… — Он осёкся, горло сдавило, и он закашлялся, будто слова застряли внутри, как кости.
— Чёрт, да что я несу?
Он встал, но тут же рухнул обратно на кровать, будто ноги отказались держать его. Мысль «тебя нет как будто год» билась в голове, как пойманная птица. Каждый день без неё был не просто днём — это была маленькая смерть, вырезанная из его жизни. Он чувствовал, как время тянет его назад, к тем моментам, когда её рука лежала в его руке, когда её смех заполнял эту самую комнату, делая её живой. Теперь здесь была только пустота, и он не знал, переживёт ли ещё один такой день.
— Я не могу, — выдохнул он, и в этом выдохе было всё — боль, тоска, отчаяние. Он снова посмотрел на телефон, и на миг ему показалось, что экран мигнул, как будто хотел что-то сказать. Но нет — это была лишь игра света, отражение луны, пробившейся сквозь шторы. Игорь закрыл лицо руками, пальцы впились в кожу.
— Не могу больше ждать.
Но он ждал. Сидел, смотрел на этот чёртов телефон и ждал, потому что ничего другого ему не оставалось. Тишина давила, комната сжималась, а её отсутствие становилось всё громче, всё невыносимее. И в этой тишине он слышал только одно — её имя, эхом отдающееся в его сердце.
Игорь лежал в постели, утопая в темноте, которая была не просто отсутствием света, а чем-то живым, густым, как чернила, обволакивающим его с ног до головы. Простыня, смятая и влажная от пота, липла к коже, будто пыталась удержать его в этом бесконечном кошмаре бессонницы. Он закрыл глаза, сжал веки так сильно, что перед ними заплясали искры, но сон не приходил — его вытеснила тишина, такая глубокая, что в ней, казалось, можно было утонуть. Комната, его тесная тюрьма, дышала вместе с ним, стены шептались, а тени на потолке извивались, словно змеи, готовые проглотить последние крохи его разума.
Он выглядел как человек, которого ночь разломала пополам. Лицо — бледное, почти призрачное, с впалыми щеками, будто кто-то высосал из него жизнь. Глаза, воспалённые, блестели в темноте, как у зверя, загнанного в угол, а волосы, слипшиеся от пота, падали на лоб, закрывая шрам над бровью — память о той глупой ссоре, когда он споткнулся о её чемодан. На нём была всё та же футболка, теперь пропитанная запахом его собственного отчаяния, и старые боксеры, которые он не менял, потому что смысла в этом не видел. Его руки, лежавшие поверх одеяла, дрожали, пальцы то сжимались, то разжимались, словно искали что-то, что он потерял.
И вдруг — в этой оглушающей тишине — он услышал её. Дыхание. Мягкое, едва уловимое, как шелест листвы за окном, но такое знакомое, что у него перехватило горло. Оно было рядом — где-то в темноте, слева, там, где когда-то лежала она, засыпая с лёгкой улыбкой, а её волосы разметались по подушке, как морские волны. Игорь замер, боясь даже выдохнуть, чтобы не спугнуть этот звук. Сердце заколотилось, но не от страха — от странного, болезненного тепла, которое разлилось в груди, как будто она и правда была здесь.