— Это ты? — шепнул он, и голос его был хриплым, почти чужим, словно принадлежал кому-то другому. Тишина ответила лишь этим дыханием — ровным, спокойным, но таким реальным, что он чувствовал его на своей коже. Он медленно повернул голову, глаза его метались по темноте, выхватывая очертания комнаты. Тени на стенах, казалось, шевелились, складываясь в её силуэт — вот её плечо, вот изгиб шеи, вот прядь волос, падающая на лицо. Но стоило моргнуть — и они рассыпались, оставляя лишь пустоту.
— Не молчи, — сказал он громче, с ноткой отчаяния, приподнимаясь на локте. — Если это ты, просто… скажи.
— Он протянул руку в темноту, туда, где, как ему казалось, она должна была быть. Пальцы скользнули по холодной простыне, и это холод обжёг его, как ледяной душ. Ничего. Никого. Но дыхание не исчезало — оно было там, рядом, оно касалось его уха, его щеки, как призрачный поцелуй.
Комната стала другой — не просто тесной коробкой, а сном, где реальность и вымысел сплелись в тугой узел. На тумбочке всё ещё лежал её шарф, голубой, как летнее небо, и в темноте он казался живым, будто шевелился под невидимым ветром. Занавески слегка колыхались, хотя окно было закрыто, а зеркало в углу отражало не его лицо, а что-то размытое, текучее, как её тень. Игорь сел на кровати, обхватив голову руками, пытаясь понять — это память играет с ним? Сон? Или он правда сходит с ума?
— Я не хочу этого, — пробормотал он, но в голосе не было уверенности. Потому что часть его — та, что тонула в тоске, — хотела этого. Хотела слышать её дыхание, даже если оно было лишь эхом в его голове. Хотела верить, что она всё ещё здесь, что она не ушла, не растворилась в той ночи, когда её шаги затихли за дверью. — Но я не могу перестать, — добавил он, почти рыча, и ударил кулаком по матрасу.
— Ты слышишь? Не могу!
Он лёг обратно, уставившись в потолок, но теперь темнота была не пустой — она была полна её. Дыхание стало громче, оно вплеталось в его собственное, синхронизировалось с ним, и на миг ему показалось, что он чувствует тепло — её тепло — рядом. Он повернулся на бок, лицом к пустой половине кровати, и закрыл глаза, позволяя этому звуку утянуть его глубже — туда, где грань между реальностью и безумием становилась такой тонкой, что её можно было разорвать одним касанием.
— Останься, — шепнул он, и в этом слове было всё — мольба, любовь, одержимость. Дыхание ответило — мягкое, близкое, как её губы у его уха. И он не знал, было ли это правдой или ложью, но впервые за ночь он не хотел просыпаться.
Игорь рывком поднялся с кровати, будто кто-то дёрнул его за невидимые нитки. Половицы скрипнули под босыми ногами, и этот звук — резкий, как выстрел — разорвал тишину, что душила его уже часы. Комната, его тесная крепость, теперь казалась полем боя, усеянным осколками его собственного разума. Стены, пропитанные запахом старого кофе и бессонницы, словно смыкались, выдавливая из него последние силы. Воздух был тяжёлым, липким, как паутина, и каждый шаг давался с трудом, будто он пробирался через болото своих мыслей. За окном всё ещё царила ночь, но её чернота уже не пугала — она просто надоела, как заезженная пластинка, играющая одну и ту же тоскливую ноту.
Он выглядел, как солдат, проигравший войну с самим собой. Лицо — измождённое, с глубокими тенями под глазами, будто кто-то нарисовал их сажей. Щетина на щеках топорщилась, делая его похожим на человека, который забыл, как выглядит зеркало. Волосы, спутанные и жирные, торчали во все стороны, а футболка — всё та же, с пятнами пота — висела на нём, как саван. Его руки, нервно теребящие край ткани, были покрыты мелкими царапинами — следы от того, как он в отчаянии цеплялся за края тумбочки, стола, чего угодно, лишь бы удержаться в реальности. Но реальность ускользала, а её дыхание — то самое, что он слышал, или думал, что слышал, — цеплялось за него, как призрак.
— Хватит, — буркнул он, шагая по комнате, и голос его был хриплым, надтреснутым, как старая дверь. — Хватит, слышишь? Я не могу больше. — Он говорил не с ней, не с комнатой — с самим собой, с той частью, что всё ещё цеплялась за её тень. Но слова повисли в воздухе, пустые, как её место на кровати.
Он остановился у стола, где лежала их старая записка — клочок бумаги, на котором она нацарапала: «Купим билеты в Питер, ок? Лето наше». Лето. Их мечта — бродить по набережным, пить вино на крыше, смеяться, пока не заболит горло. Теперь эта бумажка была просто мусором, остывшей искрой того, что когда-то горело в них обоих. Игорь взял её, пальцы дрогнули, и на миг он увидел её — не здесь, не сейчас, а там, в памяти: её волосы, развевающиеся на ветру, её глаза, искрящиеся, как река под солнцем. Они строили планы, такие живые, такие настоящие. А теперь? Теперь это было как пепел в его руках.