— М-м-м... кто там ещё... — пробубнил он хриплым утренним голосом, потирая глаза тыльной стороной ладони. Но стоило ему разглядеть имя на экране
— "Мама", — как его сонная гримаса мгновенно сменилась чем-то мягким, почти детским. Уголки губ дрогнули, и в его умных, чуть припухших глазах зажёгся тёплый огонёк. Он сел, откинув одеяло, и провёл рукой по растрёпанным волосам, словно пытаясь привести себя в порядок перед этим невидимым, но таким важным собеседником.
— Ну, привет, солнце моё, — сказал он тихо, почти шёпотом, прижимая телефон к уху. Его голос, ещё шершавый от сна, уже был полон нежности, будто этот звонок разом стёр всю утреннюю хмурость. За окном город начинал просыпаться — где-то вдалеке прогудела машина, хлопнула дверь подъезда, — но здесь, в его маленькой комнате, время словно остановилось. Этот звонок был как мостик, протянувшийся через сотни километров, к далёкому дому, где запах свежесваренного борща и скрип деревянных половиц до сих пор жили в его памяти.
Он бросил взгляд на гитару в углу и улыбнулся чуть шире.
— Опять небось скажешь, что я струны не настроил, — пробормотал он себе под нос, пока ждал, когда на том конце ответят. И в этот момент солнечный луч, наконец пробившийся сквозь занавески, упал прямо ему на лицо, словно подыгрывая этому тёплому предчувствию.
Иван, всё ещё не до конца вынырнувший из сонной дымки, прижал телефон к уху, лёжа на смятой простыне. Его пальцы машинально теребили край подушки, а заспанные глаза, чуть прищуренные, смотрели куда-то в потолок, где по углам ещё прятались тени. Но стоило первому звуку пробиться сквозь динамик — мягкому, чуть хрипловатому
"Ванечка, ты там как?" — как вся комната будто вспыхнула невидимым светом. Это был голос мамы, знакомый до каждой интонации, до каждого лёгкого вздоха, вплетённого в слова. Он был как тёплый ветер, что приносит запах цветущих яблонь из далёкого сада, как солнечный зайчик, который в детстве плясал на старом ковре в их маленькой кухне. Этот голос заполнил тишину его городской берлоги, превратив её в уголок дома, где скрипит крыльцо и пахнет свежим хлебом.
— Мам, ну ты чего так рано? — спросил он с лёгкой хрипотцой, но в его голосе уже сквозила улыбка, которую он даже не пытался скрыть. Иван потянулся, вытянув длинные ноги под одеялом, и перекатился на бок, подперев голову рукой. Его растрёпанные волосы упали на лоб, а в глазах, теперь уже полностью открытых, заиграли искры — смесь утренней лени и той глубокой, почти детской радости, которую мог вызвать только этот голос.
— Да какое рано, сынок, у нас уже петухи третий раз горланят, — ответила она, и в её тоне слышалась привычная забота, приправленная лёгким укором, как будто он до сих пор был тем мальчишкой, что забывал надеть шапку в мороз. Её голос был мягким, как тёплое молоко с мёдом, но с едва уловимой дрожью — то ли от утреннего холода, то ли от беспокойства, которое она никогда не умела скрывать.
— Ты там одеяло-то на себя натянул? А то знаю я тебя, в одной футболке небось спишь, простынешь ещё.
Иван тихо хмыкнул, бросив взгляд на свои голые плечи, торчащие из-под одеяла, и невольно натянул его повыше, словно она могла это увидеть через сотни километров.
— Да нормально всё, мам, не простыну, — ответил он, а сам подумал: "Вот ведь, как в душу смотрит". Его губы растянулись в широкой улыбке, и он прикрыл глаза, представляя её — невысокую, с тонкими морщинками у глаз, которые появлялись, когда она смеялась, и с волосами, собранными в аккуратный пучок, где уже серебрились нити седины. Её голос был как луч солнца, пробивающийся сквозь тяжёлые городские тучи, и в этот момент Иван вдруг понял, как сильно он скучал по этому свету.
— Ты там завтракал уже или опять на кофе сидишь? — продолжала она, и в её словах слышалась та самая безграничная любовь, что умела обнимать даже через телефонную трубку.
— Я тут блинов напекла, с твоей любимой смородиной... Эх, жаль, не донесу до тебя.
Он засмеялся, коротко и тепло, и этот звук эхом отразился от стен его комнаты, где всё ещё витал запах вчерашней пиццы и старых струн гитары.
— Мам, ты бы донесла, я знаю, — сказал он, и его голос стал мягче, почти сентиментальным.
— А я бы их прямо сейчас съел, честно. С чаем твоим, с мятой...
На том конце провода послышался её тихий смешок, а потом пауза — такая знакомая, когда она, наверное, улыбалась, глядя в окно на свой маленький двор, где ветер гонял опавшие листья.