— Максик? — сказала она, и это старое прозвище, от которого он в юности морщился, теперь кольнуло в самое сердце.
— Всё в порядке?
— Ага, мам, всё нормально, — ответил он, и его голос был лёгким, почти беспечным, хотя внутри всё сжалось. Он знал, что это ложь — не злая, а та, что бережёт её от его усталости, от счетов, что громоздятся на столе, от сомнений, что грызут по ночам.
— Просто соскучился. Как вы там?
— Ой, да всё по-старому, — она засмеялась, но Макс уловил в её смехе усталость, которую она тоже прятала.
— Папа опять с машиной возится, говорит, что ты бы разобрался лучше. А я вот варенье закрыла, малиновое, как ты любишь. Приедешь — заберёшь баночку.
Макс улыбнулся, чувствуя, как её слова обволакивают, как тёплое одеяло. Но за этим теплом была тоска — по той жизни, где всё было проще, где он мог просто прийти на кухню и съесть бутерброд, слушая мамины рассказы. Теперь между ними были километры, и он не хотел грузить её правдой: что Москва давит, что он иногда не знает, зачем здесь, что их с Дэном "катер" трещит по швам.
— Обязательно приеду, — сказал он, и это было обещание, которое он хотел сдержать, но не знал, когда сможет.
— Только папе не говори, что я звонил, ладно? Это... не для батиных ушей.
Он сказал это с лёгкой улыбкой, но за шуткой пряталось что-то сложное — натянутые разговоры с отцом, его ожидания, которые Макс боялся не оправдать. Мама хмыкнула, будто поняла больше, чем он хотел показать.
— Ладно, сынок, не скажу, — ответила она мягко.
— Ты только береги себя, хорошо? И Дэну привет передай.
— Передам, — кивнул Макс, хотя Дэн и так всё слышал, сидя рядом.
— Я ещё позвоню, мам. Люблю тебя.
Он сбросил вызов, и тишина в машине стала тяжелее, но не давящей — скорее, как вода, что обнимает, когда ныряешь. Макс смотрел на телефон, чувствуя лёгкую вину за эти дежурные "всё в порядке", но и облегчение, что не вывалил на неё свои тревоги. Связь с домом была тонкой, как нитка, но прочной, и он знал, что она не порвётся, даже если он не всегда находит время позвонить.
— Маме привет, значит? — сказал Дэн, и его голос был с лёгкой усмешкой, но без подкола.
— Она небось опять про варенье талдычила?
— Ага, малиновое, — улыбнулся Макс, и в его глазах мелькнула тоска, но он тут же спрятал её за шуткой.
— Говорит, тебе тоже баночку припасёт, если не будешь храпеть.
Дэн фыркнул, и этот звук был как мостик между их московской ночью и тем домом, что остался далеко. Машина ехала дальше, а Макс смотрел в окно, чувствуя, как город становится чуть менее чужим — потому что где-то там, в сотнях километров, была мама, был дом, и эта нитка держала его крепче, чем он смел признаться.
Машина всё ещё катилась по ночным венам Москвы, и звонок маме, как тёплый луч, оставил в душе Макса мягкое послевкусие — смесь тоски и уверенности, что дом, пусть далёкий, никуда не делся. Город за окном сверкал своими огнями, но теперь он казался не таким равнодушным, будто подмигивал им с Дэном, зная их историю. Тишина в салоне была уютной, как старый свитер, и Макс чувствовал, что эта ночь, их разговоры, их молчание — всё это сложилось в нечто важное, как пазл, который наконец показал картинку. Он взглянул на Дэна, чьи руки уверенно лежали на руле, и понял: что бы ни ждало впереди, они не просто плывут по течению — они выбирают свой путь.
Макс откинулся на сиденье, глядя, как свет фар их машины разрезает тьму, и подумал о том, что значит "накинуть фары". Не прятаться за ними, как Дэн иногда прятал глаза, а освещать дорогу — свою, честную, даже если она петляет и ведёт в неизвестность. Москва испытывала их соблазнами, усталостью, чужими масками, но он не хотел становиться другим — ни ради денег, ни ради города, ни ради того, чтобы казаться кем-то. И Дэн, со всей его упрямой молчаливостью, был таким же — они оба держались за себя, за их дружбу, за ту нить, что связывала их с самого детства.
— Знаешь, — сказал Макс, и его голос был спокойным, но твёрдым, как будто он подводил черту под этой ночью, — я решил. Неважно, как тут всё повернётся, сколько ещё пожаров или штормов. Я хочу остаться... ну, собой. И чтобы ты был рядом, как бы нас ни мотало.
Дэн не повернулся, но уголок его рта дрогнул, и Макс знал, что это его версия улыбки — редкая, но настоящая.
— Поэтично, — хмыкнул Дэн, но в его тоне не было насмешки, только тепло, как будто он тоже чувствовал, что они на одной волне.