Его растрёпанные волосы падали на лоб, и он машинально откинул их назад, потирая шею, где ещё чувствовалась утренняя скованность. На нём всё та же серая футболка, чуть смятая после сна, а в глазах — теперь уже не сонных, а глубоких, задумчивых — отражались тени этого огромного, шумного мира. Иван смотрел, как ветер гнал по улице клочья бумаги и пластиковые пакеты, как первые прохожие, закутанные в шарфы, спешили куда-то, не поднимая глаз от асфальта. Этот город был его жизнью — сложной, быстрой, полной острых углов и возможностей, но такой чужой по сравнению с тем, что остался за сотни километров.
Он думал о ней. О том, как она, наверное, сейчас ставит чайник на плиту, как кутается в старый шерстяной платок, который сама связала ещё лет десять назад. Её дом — маленький, с потемневшими от времени стенами, с окнами, где в морозы мороз рисует узоры, — казался ему сейчас таким далёким, почти нереальным. И в этом доме она одна. Эта мысль кольнула его где-то под рёбрами, как холодный ветер, что просачивается сквозь щели в рамах. "Ты там одна", — шепнул он про себя, и его брови слегка нахмурились, а губы сжались в тонкую линию. Он представил её шаги по скрипучему полу, её руки, загрубевшие от работы в саду, но всё ещё такие тёплые, когда она гладила его по голове. И эта картина — её одиночество в том тихом мире — сжала ему сердце.
— Ну как ты там справляешься одна-то? — пробормотал он тихо, обращаясь к пустой комнате, словно она могла ответить. Он вспомнил, как она всегда махала рукой на его беспокойство, говоря: "Да что мне сделается, Ваня, я ж крепкая". И ведь правда — в ней была сила, которой он не переставал восхищаться. Она могла чинить забор в одиночку, носить вёдра с водой из колодца, а потом ещё и пироги печь, напевая что-то из старых песен. Но всё равно — "пусть рядом мне быть не дано", — подумал он, и эта мысль принесла лёгкую боль, как укол иголкой. Он бы хотел быть там, подбросить дров в печку, починить тот шатающийся стул на кухне, просто посидеть рядом, слушая её рассказы.
Иван перевёл взгляд на город за окном. Трамвай снова прогудел, теперь ближе, и его звон эхом отразился от стен домов. Люди спешили, машины сигналили, а где-то вдалеке выла сирена — этот мир был огромным, хаотичным, полным шума и суеты. Но вдруг он улыбнулся, едва заметно, уголками губ. Потому что подумал: она выше всего этого. Её сила, её тепло, её любовь — они были больше, чем эти бетонные джунгли. "Этот мир у твоих ног", — мелькнуло в голове, и эта мысль прогнала тревогу, заменив её чем-то светлым, почти благоговейным. Он сжал телефон чуть крепче, словно через него мог передать ей это чувство, и выдохнул, глядя, как первые капли дождя стучат по стеклу, будто вторя его мыслям.
Город жил своей жизнью, а он сидел здесь, между двумя мирами, и чувствовал, что её сила — это то, что держит его на плаву даже в этом холодном, суетливом хаосе.
Иван наконец поднялся с кровати, бросив телефон на смятое одеяло, и потянулся, хрустнув шеей. Утро уже не казалось таким мягким — город за окном набирал обороты, и ему тоже пора было вливаться в этот бурлящий поток. Он прошёлся по комнате босиком, наступив на угол какой-то книги — кажется, старого сборника стихов, что валялся тут с прошлой недели, — и тихо выругался себе под нос. Накинув потёртую джинсовую куртку поверх футболки, он зашнуровал кеды, бросил взгляд в мутное зеркало у двери — волосы всё ещё торчали, как у взъерошенного воробья, а под глазами залегли тени, — и шагнул за порог.
Улица встретила его холодным ветром, что швырял в лицо мелкую пыль и запах выхлопных газов. Город гудел, как растревоженный улей: машины сигналили, выстраиваясь в бесконечную пробку, где-то визжали тормоза, а над всем этим висел тяжёлый гул, будто само небо устало от этой суеты. Иван сунул руки в карманы и двинулся к остановке, лавируя между спешащими людьми. Их лица были хмурыми, словно вырезанными из серого картона: кто-то уткнулся в телефон, кто-то тащил огромную сумку, а кто-то просто шёл, глядя в пустоту, будто жизнь высосала из них всё живое.