— Весна, — хмыкнул он, будто разговаривал с городом.
— Ты тут льешь и льешь, а там, небось, уже цветут каштаны. И аккордеон где-то играет. А я тут… стою, как дурак, с этой чашкой.
Он замолчал, прислушиваясь к шуму за окном, и вдруг резко тряхнул головой, словно отгоняя видение. Но Париж не уходил. Он был в этих каплях, в этом сером свете, в этой тишине, что обволакивала его, как старое пальто. Андрей вздохнул, и в этом вздохе было все — и тоска, и нежность, и что-то еще, чему он не мог подобрать имени. Он знал: стоит дождю усилиться, и он снова провалится в ту весну, в те улицы, в тот мир, где они с Хлоей были живыми, настоящими, а не тенями на фоне мокрых крыш.
Париж той весны был живым, как книга, которую только что раскрыли на первой странице, — пахнущий свежей типографской краской, старым деревом и мечтами, что витали в воздухе. Узкая мансарда в Латинском квартале, где они с Хлоей проводили вечера, казалась им целым миром, отгороженным от суеты внизу. Стены, выцветшие от времени, были увешаны эскизами и вырванными страницами из потрепанных томиков — Бальзак, Рембо, местами даже Ницше, которого Хлоя обожала цитировать с театральным пафосом. Сквозь мутноватое окно с деревянной рамой пробивался золотистый свет заката, ложась мягкими полосами на пол, где валялись подушки и пустые винные бутылки. Запах кофе, густого, почти горького, смешивался с теплой сладостью круассанов, что они раскрошили на столе, и с едва уловимой пылью старых книг, которые громоздились повсюду, словно башни их фантазий.
Андрей, тогда еще не обросший той меланхоличной тенью, что легла на него позже, сидел на краю продавленного дивана, закинув одну ногу на стул. Его рубашка, слегка помятая, с закатанными рукавами, открывала худые запястья, а волосы, темные и непослушные, падали на лоб, когда он наклонялся вперед, чтобы что-то горячо доказать. В руках он вертел карандаш, будто это был волшебный жезл, способный нарисовать их будущее прямо в воздухе. Напротив него, скрестив ноги на подоконнике, сидела Хлоя — воплощение того самого Парижа, который он потом так отчаянно пытался удержать в памяти. Ее волосы, цвета спелой пшеницы, были небрежно стянуты в высокий пучок, но несколько прядей выбивались наружу, обрамляя лицо, будто нарочито подчеркивая ее артистичную натуру. На ней был легкий свитер, чуть сползший с одного плеча, и длинный шарф, который она то и дело теребила пальцами.
Глаза — глубокие, каре-зеленые, с искрами, что загорались ярче, когда она увлекалась спором, — смотрели на него с вызовом и нежностью одновременно.
— Нет, послушай, Андрей, — говорила она, размахивая книгой с потрепанной обложкой, — если мы будем жить только ради того, что "нужно", мы просто утонем в этой серой рутине! Жизнь — это искусство, это пожар, который надо разжечь! Как у Рембо: "Я хочу быть поэтом, я работаю над тем, чтобы стать ясновидцем"!
Андрей рассмеялся, откидываясь назад и чуть не опрокинув стопку журналов за спиной. Его смех был легким, почти мальчишеским, не тронутым той тяжестью, что позже сгорбит его плечи.
— Хлоя, ты опять за свое! Ясновидцем? Ты и так видишь больше, чем все мы, — он ткнул карандашом в ее сторону, будто фехтовал. — Но что мы будем есть, пока ты разжигаешь свои пожары? Воздух Парижа и вино?
Она фыркнула, театрально закатив глаза, и перегнулась через стол, чтобы плеснуть ему еще вина из бутылки с потемневшей этикеткой. Ее движения были быстрыми, почти танцующими, и в этот момент свет поймал ее профиль, сделав его похожим на набросок какого-нибудь импрессиониста.
— Вино — это уже половина жизни, mon cher, — подмигнула она, протягивая ему бокал.
— А вторую половину мы нарисуем. Представь: домик где-нибудь в Провансе, ты пишешь свои рассказы, я читаю их у камина, а вокруг — лаванда и солнце. Никаких "нужно", только "хочу".
Андрей взял бокал, но не стал пить сразу — вместо этого он смотрел на нее поверх края, улыбаясь той улыбкой, что появлялась только рядом с ней. В ее словах был весь тот богемный Париж, который они строили в своей голове: узкие улочки, где эхо их шагов смешивалось с перестуком чужих каблуков, книжные лавки вдоль Сены, где они рылись в пыльных томах, и крыши, что тянулись к небу, как холсты, ждущие кисти. Это был их мир, сотканный из возвышенных фраз и наивных планов, где реальность казалась лишь скучным предисловием к их великой истории.