— Лаванда, значит? — он прищурился, отпивая глоток.
— А кто будет платить за этот домик, мадемуазель Рембо? Или ты думаешь, что твои ясновидческие способности превратят мои каракули в золото?
Хлоя рассмеялась — звонко, заразительно, и в этом смехе было столько жизни, что мансарда, казалось, засияла ярче. Она спрыгнула с подоконника, босая, и плюхнулась рядом с ним, ткнув его локтем в бок.
— Золото — это скучно, Андрей. Мы будем жить ради красоты. Ради вот этого, — она обвела рукой комнату, будто весь Париж умещался в этих стенах.
— Ради разговоров, ради того, чтобы дышать друг другом. Разве не этого ты хочешь?
Он посмотрел на нее, и в этот момент что-то в его груди сжалось — не от боли, а от какого-то пронзительного счастья, смешанного с предчувствием, что этот миг слишком хрупок, чтобы длиться вечно. За окном послышался скрип тележки булочника, далекий гомон прохожих, и Париж, живой, пульсирующий, будто подпевал их словам. Андрей наклонился к ней, убирая прядь волос с ее лица, и тихо сказал:
— Я хочу, чтобы это никогда не кончалось.
Хлоя улыбнулась, мягко, почти серьезно, и прижалась лбом к его лбу. В этот момент они были не просто влюбленными — они были соавторами своего идеального мира, где каждая фраза, каждый взгляд рисовали их будущее ярче, чем краски на холстах в Лувре. И Париж, их Париж, смотрел на них с крыш и подмигивал огнями, словно знал, что это только начало.
Париж в тот апрельский вечер был словно вырезан из старой открытки — теплый, живой, пропитанный чем-то неуловимо сладким и пьянящим. На крошечном балкончике их квартиры, едва вмещавшем два стула и шаткий столик, Андрей и Хлоя сидели, облокотившись на перила, и смотрели, как ночь раскрашивает город в мягкие тона. Окно за их спинами было распахнуто настежь, и легкий ветерок приносил с улицы ароматы — терпкий запах красного вина из их бокалов, тонкий шлейф ее духов, что напоминал Шанель №5, смешанный с цветочной пыльцой, и свежий, чуть влажный дух ночного воздуха. Где-то внизу, под их балконом, старый аккордеонист растягивал меха своего инструмента, и мелодия — знакомая, щемящая, будто из старого фильма, — поднималась к ним, как дым от костра, вплетаясь в их дыхание.
Ночной Париж раскинулся перед ними, словно театральная декорация: крыши, вычерченные черными силуэтами, мерцали отблесками фонарей, а небо, усыпанное звездами, казалось россыпью бриллиантов, небрежно брошенных на бархат. Далекий смех с улицы, звон стекла из соседнего кафе, приглушенный голос Эдит Пиаф, доносящийся из чьего-то окна, — все это сливалось в мягкий, обволакивающий гул, который был саундтреком их маленького мира. Балкончик дрожал под их весом, старое железо поскрипывало, но это только добавляло уюта, как треск дров в камине.
Андрей сидел, откинувшись на спинку стула, в расстегнутой рубашке, что обнажала ключицы, и с бокалом вина, который он лениво покачивал в руке. Его лицо, освещенное теплым светом уличного фонаря, было расслабленным, почти мечтательным — редкий момент, когда его вечная задумчивость уступала место чему-то детски-безмятежному. Волосы, растрепанные ветром, падали на глаза, и он то и дело встряхивал головой, чтобы их убрать. Хлоя, напротив, сидела ближе к краю, поджав под себя одну ногу, и казалась частью этой ночи — ее легкое платье с цветочным узором колыхалось на ветру, а длинный шарф, небрежно накинутый на плечи, струился, как река. Ее волосы, распущенные, ловили свет звезд, и в этот момент она была похожа на одну из тех парижских муз, что вдохновляли поэтов и художников. Глаза ее блестели — то ли от вина, то ли от счастья, — и она то и дело наклонялась к Андрею, касаясь его руки или плеча, будто боялась, что он растворится в этой ночи.
— Слушай, как он играет, — сказала она тихо, кивая вниз, где под фонарем стоял аккордеонист. Пожилой, сгорбленный, в потрепанном берете и пальто, он был словно дух этого города — его морщинистые пальцы двигались по клавишам с удивительной легкостью, а мелодия, что лилась из-под них, была их мелодией, их моментом. — Это как будто он знает, что мы здесь. Как будто играет только для нас.
Андрей улыбнулся, глядя на нее, а не на старика. В ее голосе была такая нежность, что он чувствовал, как тепло разливается по груди, смешиваясь с вином.
— Может, и знает, — ответил он, поднося бокал к губам, но не отрывая от нее глаз.
— Париж ведь такой — он всегда подыгрывает влюбленным.
Хлоя рассмеялась, коротко и звонко, и откинулась назад, чуть не опрокинув свой стул. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками, и посмотрела на небо, будто искала там что-то важное.