— Тогда пусть играет вечно, — сказала она, и в ее тоне мелькнула мечтательная нотка.
— Пусть этот вечер никогда не кончается. Ты, я, вино, эта музыка… Это лучшее, что у нас есть, Андрей.
Он протянул руку и коснулся ее пальцев, переплетя их со своими. Ее кожа была теплой, чуть липкой от влажного воздуха, и он сжал ее ладонь, словно хотел удержать этот миг навсегда.
— Лучше не бывает, — согласился он тихо, и в его голосе было столько искренности, что даже аккордеон, казалось, замер на миг, подчеркивая его слова.
— Я бы остался здесь, с тобой, на этом балконе, навсегда.
Она повернула голову, встретившись с ним взглядом, и в ее глазах отразились звезды — не те, что в небе, а те, что жили внутри нее. Хлоя наклонилась ближе, почти касаясь его губами, и прошептала:
— Тогда давай притворимся, что время остановилось. Только ты и я. И Париж.
Их дыхание смешалось, вино в бокалах отражало огни города, а аккордеонист внизу заиграл чуть громче, будто соглашаясь с их маленькой иллюзией. В этот момент не было ни вчера, ни завтра — только теплый апрельский вечер, их взгляды, их касания и Париж, который смотрел на них с высоты своих крыш и тихо напевал их счастье. Андрей запомнил это так ясно, что даже годы спустя мог закрыть глаза и почувствовать ее тепло, услышать ту мелодию, вдохнуть тот воздух — как будто этот балкончик все еще ждал его где-то там, в сердце города, что никогда не забывал их любви.
Париж в тот день был не тем городом из их мечтаний — не мягким, романтичным, а резким, суетливым, почти чужим. Они шли по улице Риволи, где толпы туристов, гудки машин и крики уличных торговцев сливались в плотный, раздражающий гул. Воздух пах не круассанами и вином, а выхлопами, мокрым асфальтом после утреннего дождя и чем-то едким — может, дешевым кофе из пластиковых стаканчиков, что мелькали в руках прохожих. Серые фасады зданий, обычно такие величественные, теперь казались просто усталыми, а их тени падали на Андрея и Хлою, будто подчеркивая тяжесть, что росла между ними. Это был Париж без фильтров — шумный, равнодушный, плюющий на их маленькую драму.
Андрей шагал чуть впереди, засунув руки в карманы потертой куртки, воротник которой он поднял, защищаясь от ветра. Его лицо, когда-то открытое и светлое, теперь было напряженным — скулы заострились, брови сдвинулись, а в глазах, обычно теплых, мелькала какая-то колючая искра. Волосы, чуть отросшие, торчали из-под шапки, которую он натянул небрежно, и он то и дело встряхивал головой, словно пытался сбросить с себя не только ветер, но и слова, что висели в воздухе. Хлоя шла рядом, но чуть позади, и это "чуть" уже само по себе говорило о многом. Ее шарф, тот самый, что когда-то струился на балконе, теперь был туго завязан вокруг шеи, как доспехи. Пальто, темно-синее, с высоко поднятым воротником, делало ее фигуру строгой, почти чужой, а волосы, обычно распущенные, она собрала в тугой узел, будто закрываясь от него. В ее движениях не было прежней легкости — каждый шаг был резким, будто она наступала на что-то хрупкое и ждала, что оно вот-вот треснет.
— Ты вообще слушаешь меня? — голос Хлои прорезал шум улицы, острый, как нож, которым режут слишком твердый багет. Она ускорила шаг, догоняя его, и ткнула его локтем в бок.
— Или тебе уже все равно?
Андрей остановился, резко, так что кто-то за его спиной чертыхнулся, обходя его. Он повернулся к ней, и в его взгляде было столько усталости, что она на миг замолчала.
— Я слушаю, Хлоя. Слушаю каждый день, как ты говоришь о том, что тебе "надо дышать", что тебе "тесно". А я что? Я не дышу, по-твоему? — его голос был низким, с хрипотцой, и в нем сквозило что-то горькое, почти обвиняющее.
Она фыркнула, скрестив руки на груди, и посмотрела куда-то в сторону — на витрину с кричащими вывесками, где отражались их фигуры, искаженные и далекие друг от друга.
— Ты не дышишь, Андрей. Ты существуешь. Пишешь свои рассказы, сидишь в этой мансарде, как в клетке, и ждешь, что я буду твоим воздухом. А я так не могу, — ее слова падали тяжело, как камни в воду, и каждый оставлял круги, что расходились между ними.
Он открыл рот, чтобы возразить, но в этот момент их едва не сбил с ног спешащий бизнесмен — высокий, в строгом черном костюме, с телефонной гарнитурой в ухе. Он протаранил пространство между ними, буркнув что-то на французском, и его голос, резкий и деловой, звучал как символ всего того, что их разделяло. Андрей проводил его взглядом, а потом посмотрел на Хлою, и в этом взгляде было что-то вроде осознания — они и правда шли в разных ритмах, в разных направлениях.
— Вот видишь, — сказал он, кивнув в сторону ушедшего мужчины.