— Он знает, куда идет. А мы? Мы просто топчемся на месте, Хлоя. И ты это знаешь.
Она сжала губы, и в ее глазах мелькнула искра — не та, что зажигалась в их спорах о Рембо, а другая, холодная, почти злая.
— Я не топчусь, Андрей. Я пытаюсь понять, чего хочу. А ты… ты хочешь, чтобы все осталось как было. Балкон, вино, аккордеон. Но жизнь — это не только твои красивые картинки! — она повысила голос, и прохожие начали оглядываться, но ей было все равно.
Андрей шагнул к ней, сократив расстояние, и его голос стал тише, но от этого только тяжелее:
— А чего ты хочешь, Хлоя? Уехать? Работать в каком-нибудь офисе, как этот тип? Или просто сбежать от меня, потому что я не вписываюсь в твой новый план?
Она отвернулась, глядя на поток машин, что гудели на перекрестке, и ее молчание было громче любых слов. Шум города — клаксоны, шаги, обрывки чужих разговоров — заполнял паузу, как паутина, что опутывала их, не давая вырваться. Наконец, она повернулась к нему, и в ее взгляде было что-то окончательное.
— Я не знаю, Андрей. Но я знаю, что так дальше нельзя. Мы… мы как эти улицы — вроде рядом, а идем в разные стороны.
Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как холод асфальта поднимается по ногам, и кивнул — коротко, резко, будто соглашаясь с неизбежным. Вокруг них Париж жил своей жизнью: туристы фотографировали вывески, машины сигналили, бизнесмены спешили по своим делам, а их маленький мир трещал по швам, растворяясь в этом равнодушном шуме. Они стояли посреди улицы, как два острова, между которыми ширится пролив, и оба понимали, что их дороги — те самые "нелегкие дороги", о которых они когда-то смеялись, — уже начали расходиться.
Париж в тот вечер был холодным, но не резким — словно город сам устал от их истории и решил отойти в сторону, оставив их наедине с неизбежным. Они стояли на мосту Александра III, самом вычурном из всех, с его позолоченными фонарями и завитками, что в другой день могли бы показаться им сказочными. Но сейчас эти украшения были просто фоном — холодным, равнодушным, как и темная гладь Сены, что текла под ногами, унося с собой отблески света и их прошлое. Ветер гнал по мосту мелкий мусор — обрывки газет, окурки, чей-то потерянный билет на метро, — и этот шорох смешивался с далеким гудением машин, стуком шагов редких прохожих, плеском воды о каменные опоры. Город жил своей жизнью, шумной и беспечной, не замечая двух фигур, застывших друг напротив друга, как статуи, что вот-вот треснут от напряжения.
Андрей стоял, слегка ссутулившись, засунув руки глубоко в карманы куртки. Его лицо, освещенное желтым светом фонаря, было бледным, почти восковым, а глаза, обычно живые, теперь смотрели куда-то сквозь Хлою, будто он уже видел пустоту за ней. Волосы, растрепанные ветром, прилипли ко лбу, и он не пытался их убрать — все его движения были медленными, словно он экономил силы для этого последнего разговора. На нем была та же рубашка, что в их лучшие дни, но теперь она выглядела измятой, потрепанной, как их любовь. Хлоя стояла напротив, выпрямив спину, но не гордо, а устало, будто держала себя из последних сил. Ее пальто было застегнуто до самого верха, шарф туго обмотан вокруг шеи, а руки она скрестила на груди, защищаясь от ветра или от него. Лицо ее было спокойным, но в уголках губ залегла тонкая, почти незаметная складка — след напряжения, которое она не хотела показывать. Глаза, такие яркие когда-то, теперь были тусклыми, как река под ними, и смотрели на него с какой-то горькой ясностью.
— Это все, да? — голос Андрея прозвучал хрипло, как будто слова застревали в горле. Он кашлянул, пытаясь скрыть дрожь, и посмотрел вниз, на воду, где Сена лениво уносила их отражения, размазывая их в длинные, бесформенные тени.
Хлоя молчала несколько секунд, и тишина между ними была тяжелой, как камень, упавший в реку. Она вдохнула, и ветер унес пар от ее дыхания, будто забирая с собой последние крохи тепла.
— Да, Андрей. Это все, — сказала она наконец, тихо, но твердо. В ее тоне не было ни злости, ни слез — только усталое принятие, как у врача, выносящего диагноз.
— Мы пытались, но… не по пути нам.
Он кивнул — коротко, резко, словно соглашаясь с приговором. Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах, что он когда-то целовал до головокружения, и вернулся к реке. Сена текла, не останавливаясь, равнодушная к их словам, и в этом течении было что-то фатальное — как будто она уносила не только их отражения, но и все то, что они построили вместе: вечера на балконе, споры о книгах, смех над бокалом вина.
— Я думал, мы сможем, — сказал он, и в его голосе мелькнула тень прежней надежды, но тут же угасла.