— Что Париж нас удержит.
Хлоя чуть улыбнулась — криво, безрадостно — и посмотрела куда-то вдаль, на огни города, что мерцали, как чужие жизни.
— Париж не волшебник, Андрей. Он не склеивает то, что треснуло, — она сделала шаг назад, и этот шаг был маленьким, но окончательным, как точка в конце предложения.
— Мы оба это знали. Просто не хотели видеть.
Он поднял голову, встретившись с ней взглядом, и в этот момент что-то в нем надломилось — не громко, не с криком, а тихо, как треснувшее стекло. Он хотел сказать что-то еще, возразить, уцепиться за остатки их истории, но слова застряли, и вместо этого он просто смотрел на нее. В ее глазах не было больше искр, только спокойная, холодная решимость. Она тоже смотрела на него — долго, прощально, но без лишних эмоций, как будто уже отпустила его.
— Прощай, Андрей, — сказала она наконец, и ее голос дрогнул лишь на миг, прежде чем раствориться в шуме ветра.
Он не ответил. Просто стоял и смотрел, как она поворачивается и уходит — ее силуэт становился все меньше, растворяясь в толпе на другом конце моста. Сена под ногами продолжала течь, унося с собой их прошлое, их мечты, их "когда-то". Андрей остался один, прижавшись к перилам, и холод металла проникал сквозь куртку, напоминая, что этот момент — не сон, не фантазия, а реальность. Город вокруг гудел, жил, дышал, но для него он стал пустым — просто декорацией, где их пути разошлись навсегда.
Gare de l’Est в тот холодный октябрьский вечер был похож на огромное эхо — гулкое, безжалостное, полное звуков, что отскакивали от высоких сводов и растворялись в дымке. Перрон гудел под ногами, пропитанный запахом мокрого железа, угольной пыли и сырости, что тянулась с улицы. Сквозь стеклянный потолок пробивался тусклый свет фонарей, рисуя длинные тени на бетонной платформе, где толпились люди с чемоданами, шарфами и усталыми лицами. Гудки поездов, резкие и протяжные, перекрывали голос диктора, что монотонно объявлял отправления, а где-то вдалеке лязгали вагоны, будто время само стучало по рельсам, напоминая, что оно не ждет. Это был Париж без романтики — холодный, деловой, равнодушный к двум фигурам, что стояли у края платформы, словно призраки, потерявшиеся в этом безликом движении.
Андрей стоял с небольшим кожаным чемоданом в руке, старым, с потрепанными углами, который он держал больше по привычке, чем по необходимости. На нем была та же куртка, что на мосту, но теперь она казалась слишком тонкой для этого промозглого вечера — воротник поднят, плечи ссутулены, будто он пытался спрятаться от ветра или от того, что происходило внутри него. Лицо его было бледным, с темными кругами под глазами, а волосы, влажные от мелкого дождя, прилипли ко лбу, делая его похожим на человека, которого только что вытащили из воды. Взгляд его был пустым, устремленным куда-то вдоль рельсов, туда, где поезд уже пыхтел паром, готовясь унести его прочь. Хлоя стояла в нескольких шагах, ближе к краю платформы, и ветер трепал ее шарф, длинный, серый, как дым этого вокзала. Пальто на ней было застегнуто, но не до конца, и одна пуговица болталась на нитке, готовая оторваться — мелочь, которую она бы раньше заметила и посмеялась, но теперь это было неважно. Ее лицо, обычно такое живое, теперь было неподвижным, как маска, только губы слегка дрожали, выдавая то, что она старалась скрыть.
— Ты мог бы остаться, — сказала она вдруг, и ее голос, тихий, почти потерялся в шуме вокзала. Она не смотрела на него, глядя вместо этого на свои ботинки, испачканные грязью с перрона.
Андрей повернул голову, медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом. Его губы скривились в слабой, горькой улыбке, но глаза остались холодными.
— Остаться ради чего, Хлоя? Ради того, чтобы каждый день видеть, как ты уходишь? — он кашлянул, и пар от его дыхания растворился в воздухе.
— Нет. Лучше так.
Она сжала кулаки в карманах, но не ответила сразу. Где-то рядом прошел кондуктор — невысокий, сухощавый, в темно-синей форме с блестящими пуговицами и фуражке, надвинутой на лоб. В руках он держал стопку билетов, которые проверял с механической точностью, а его голос, резкий и деловой, прорезал гул: «Ваши билеты, месье, прошу!» Он прошел мимо них, бросив короткий взгляд, и махнул рукой машинисту — сигнал, что время вышло. Этот человек, безымянный, строгий, был как воплощение их разлуки — холодный, официальный, ставящий точку там, где они сами не могли.
— Я не ухожу, — сказала Хлоя наконец, подняв на него глаза. В них было что-то мокрое, но не слезы, а просто отблеск света.