— Может, и вернусь когда-нибудь, — пробормотал он, глядя на тающий след самолета.
— А может, и нет. Но ты никуда не денешься, Париж.
Он усмехнулся, качнув головой, и отвернулся, чтобы налить чай. В этом жесте — в том, как он принял свою память, свою тоску и свою жизнь здесь — было что-то меланхоличное, но не тяжелое. Словно просвет в облаках, что не обещал ясного дня, но намекал: свет все равно есть, даже если его пока не видно. Андрей жил дальше — с Петербургом за окном и Парижем в сердце, и в этой неопределенности было свое тихое, человеческое тепло.
Конец