— Не а. — мотнула головой сестра, улыбаясь во все зубы.
— Позорище!
— Мам, ты же почитала, что о нас пишут? — поинтересовался я, намекая на то, что мы сильны-круты, и нам до фонаря на всякие там приглашения.
— Прочитала. — сказала мать, с интонацией «Еще как прочитала! Неси ремень, сейчас пороть буду!».
— И что скажешь?
— Скажу… — и тут она как-то сдулась, растеряла весь свой гнев, недовольство и эмоции вообще, отвернулась, осунулась, и пробормотала тихонько, — Ничего не скажу.
Посидела с минуту в тишине, смотря в угол, стену, потом пододвинула к краю стола, наши бумажки, намекая, что бы забирали.
— Забирайте свои приглашения уже, и… — хотела она сказать, «Не позорьтесь!», но осеклась и не стала.
А сестра, вместо ответа или забора бумаг, подошла к мамочке, и обняла. Крепко, но не до хруста костей. И мать, прижав дочечку тоже к себе сама двумя руками, от чего-то тихо заплакала, как-то странно, и довольно горько.
— Мам, ты чего? — поинтересовалась сестренка, у которой все еще было прекрасное настроение, и слезы матери его разве что немного поцарапали, — Все же хорошо? Так? — взглянула она на меня и я кивнул, — Кто тебя опять обидел? Что случилось? Скажи, мам! Мы быстро разберёмся! Мы ведь… не только золотые унитазы строить умеем!
Но в место ответа получила только то, что мать зарыдала сильнее, и уже сама прижалась к своей дочке, ища утешение, укромный «уголок» и то плече, ту «рубашку», «жилетку», в которую можно поплакать. А эта самая дочка, моя сестричка, посмотрела на меня непонимающими глазами, так и не поняв, с чего вдруг такие эмоции и такая реакция нашей родительницы.
Я же, пока Лина продолжала утишать мать, переместил к себе наши приглашения, и быстренько прочитал их все. Ну и записочку от Павла, что была средь газет, тоже была найдена и прочитана матерью, тоже сейчас прочел. Ничего в ней особо важного и интересного не было, просто… довольно фамильярное обращения одного рослого мужика к двум пятеркам, с просьбой откликнутся. Если не спим. И если спим, то сделать это как можно скорее по пробуждению. В общем, все, что уложилось бы в четыре слова «Харе спать, вас ждут!», и что заняло на записке… три предложения.
Сестренка, видя, что я все это читаю, а точнее уже прочел, легким кивком головы, выразила интерес, желаю узнать, что там пишут.
— Из интересного, только приглашение на официальное назначение пятым рангом. — озвучил я, и мать вздрогнула, перестав реветь, — Ну и к местному мандарину тоже, зовут на приём. — мать прижала дочь к себе сильнее, насколько только могла это сделать, ведь в её понимании, Мандарин, это что-то такое недостижимо высокое!
Что-то, от встречи с которым зависят судьбы городов! Некто, кто если уж позвал, то надо все бросить и бежать! А не… вот так вот фамильярно и спокойно обсуждать. Да еще и тоном «могу пойти, могу не пойти, а могу и покакать уйти», ни во что не ставя это самое приглашения и не предавая встречи никакого возвышенного значения.
— Приглашения на назначение пяти звездочек без дат, — потряс я этой бумажкой в руке. — похоже, можно явится вообще когда хотим.
— Или не являться. — пожала плечами сестричка, отстраняя от себя зареванную женщину и глядя в её грустные глаза, своими озорными-веселыми, — Зачем нам это надо? — сказала она словно бы не для меня, а для матери, и та шмыгнула носиком.
— Ну… деньги. — пожал я плечами.
— А нам они сейчас… нужны? — продолжала сестра говорить словно бы не со мной, и мать тоже задумалась над этим вопросом, — Все самое важное и нужное мы уже купили, а остальное…
— А еда?
— Да, еда. — кивнула сестра, признавая мою правоту, и мать неловко улыбнулась, — Придется ехать, — кивнула сестренка, и мать улыбнулась чуть увереннее, и тоже кивнула, подтверждая, что надо, словно бы что-то тут сама решала.
— А вот приглашение от мандарина дату имело и просрочено. — сказал я, и настроение матери упало обратно к пасмурно-печальному, нижняя губа оттопырилась и затряслась, видимо женщина сейчас в своей душе кричит во все горло «Позор! Позор! ПОЗОРИЩЕ! Катастрофа! Да как так то, а⁈».
— Ну и ладно, — усмехнулась сестренка, смотря на мать, что отвечала ей всем своим видом «ТЫ НЕ ПОНИМАЕШЬ!!!», хоть и не добавляла «Глупая мелочь!», как видимо уже не считая нас в целом. и свою дочурку в частности, таковой, этой, самой, мелочью, и «Просто ребенок!».
Зато наружу вылез иной крик:
— Это же Мандарин! Глава всей провинции! А ты…
— Ну Павел там писал, что мандарин все равно хочет с нами встретится. — пожал я плечами, разводя руки в стороны, в одной из которых была та самая записка от Павла, — так что… никто не в обиде.