— На! Выпей! — протягиваю озадаченному мужику фляжку, в которой вода уже успела стать водой, а излишки давление я стравил, просунув сквозь металл палец, и отправив излишки в тайник.
Эта бурда… не должна его убить! Хотя конечно… никто не сможет тут дать гарантии! Но не попробуешь, не узнаешь!
— Что это? — интересуется человек, протягивая трясущеюся руку, вздрагивающею в такт «сердцу» и принимая от меня мой дар или яд, тут уж только эксперимент покажет!
— Лекарство. — отвечаю я, не смотря на собеседника, что начинает действовать более решительно, прижимая фляжку поближе к себе, — Но возможно и нет, — начинаю изучать узоры на паркете пола, и рука с фляжкой замирает, и путь «поближе» прекращает прохождение, — Но скорее всего должно помочь! — возвращаю внимание человеку.
Торнадо — пристально смотрит на меня через щели забрала. Пытается понять — о чем я вообще думаю⁈ Но я — просто едва заметно улыбаюсь, делая вид несмышленыша-ребенка. И просто святого ангелочка, что никак не может понять, что от него ждут, хотят, и почему так пристально на него смотрят.
В охотнике борется желание попробовать мою бурду! Ухватится за соломинку! И понимание очевидного — риск! Огромный риск! И умирать ему столь по-глупому, как и оказаться на пару дней в плену белого трона, в добавок к проблемам уже имеющимся, не хочется совсем. И это желание, не вляпаться в каку на ровном месте, даже куда больше желания поскорее поправится и вернутся в строй.
Хотя желание быть вновь при деле у мужика велико! И само присутствие Торнадо тут, на этом собрании уже о многом говорит — его сюда явно никто не приглашал! Да и из лазарета тоже, не отпускал. Он сам сбежал-приперся! Придя сюда даже позже нас, засев в уголке, так что… и не прогонишь.
С другой сторон — мы уже показали себя! Он прекрасно знает уже, что мы — детки непростые! И даже если не видел самолично нашего пролета-триумфа и работы по тварям тысячью копий во время обороны города, то все равно — слышал об этом! Видел по ТВ это! И вообще — ему наверняка все рассказали очевидцы! Со всеми эмоциями, и подробностями.
А еще… председатель Торнадо явно доверяет, пусть и сам председатель сейчас все так же общается с охотниками, снаряжая их в дороги дальние. И обсуждая планы разъездов-выездов с публикой. И Павел наверняка рассказал доверенному охотнику-пятерки многое! Не всё, но — многое! А потому… не все так просто!
Доверится нам? Рискнуть? Или же…
— О! Это что, бухло? — подвалил к нам некий иной охотник, плюхнувшись подле Торнадо на диван с размаха, будто его тут звали и ждали, без всяких комплексов, и забив на этикет.
И под офигивание нас двоих, не долго думая, отобрал у несопротивляющегося Торнадо фляжку, открыл крышку с легким хлопком — там походу вакуум был! Взболтнул, и запрокинул в себя. Все! Сразу! Залпом.
— Да не, какая-то… вода. — скривил болезный недовольное лицо, поглядев на опустевшею фляжку-малютку на стакан жижи если под горло, и кривя нос поглядел на закутанного в простыню Торнадо, с видом «И нафига ты это при себе держал? Совсем что ли! Водохлеб!».
Фляжка — перекочевала обратно в руке опешившего охотника-пятерки, что медленно, и словно бы скрепя, повернул голову к незваному гостю, и явно… пытался понять, что происходит⁈ Или же… изучает пациента, пытаясь понять… как скоро он сдохнет?
— Вообще-то это был яд. — улыбаюсь я, глядя на уже намылившегося уходить прочь незваного гостя, и бедолага вздрагивает, Торнадо, вновь скрепя шеей, начинает движение головы обратно в мою сторону.
— Что? — интересуется болезный, хлопая глазами.
— Ну, для всех, кто не пятерка это яд. — пожимаю я плечами, говоря, как бы прописную истину, всем известную.
Бедолага принявший не своё, бледнеет лицом. Торнадо — кажется что-то начинает понимать, и кхекает под маской. Проходящая за моей спиной охотница — присвистывает, и сваливает прочь, как видно, чтоб посплетничать с друзьями, на тему «Этот дурак опять во что-то вляпался, съев не своё лекарство!».
Этот самый «дурень со горы», окончательно побледнев, словно бы ему конкретно так поплохело, сгибается пополам, опуская голову меж своих широко расставленных ног, и предпринимает попытку проблеватся прямо тут, и на пол, пихая себе в рот аж два пальца.