Не сразу я понял – она носит вещи на оценку. Какой-то барахольщик объясняет ей, сколько можно выручить за ту или иную вещь. Временами – если вещь хорошая, дорогая – покупает у неё.
Я ей начал рассказывать, что всё это может плохо кончиться, но она словно не слышала – смеялась, ласкалась ко мне и говорила, что мне мерещатся проблемы там, где их нет и не может быть.
Она быстро научилась подстраиваться к людям и производить на них приятное впечатление. Скрывать от соседей появление этой девушки в моей квартире стало невозможно, и она с удовольствием представлялась моей внучкой, которая приехала, чтобы помогать любимому дедушке.
Помощи, конечно, никакой не было. Я по-прежнему занимался всеми делами по дому. Однажды вечером я плохо себя чувствовал, и не сумел приготовить ужин. Я показывл ей, как приготовлять простые блюда. Но она не захотела подходить к плите, оделась и ушла в ближайший магазин, откуда принесла несколько коробочек с готовой едой.
Иногда она выходила гулять по вечерам. Я поначалу удерживал её, говорил, что в такое время не стоит выходить девушке на улицу одной, но она с иронией отвечала: «Как бы тебе не пришлось жалеть того, кто попытается меня обидеть».
Однажды я случайно заглянул в чулан, и заметил незнакомую сумку. Попытался проверить – что это? Но сумка, кстати, весьма тяжёлая, была закрыта на два цифровых замка. Я не решился взламывать, дополнительно отметил про себя, что для того, чтобы загнать эту сумку в дальней конец, ей пришлось вытащить почти всё содержимое чулана, а потом точно так же вернуть на место. Когда нужно было, она могла трудиться и таскать тяжёлые вещи. Через два дня сумка исчезла. Я тут же подумал самое худшее, то есть, что она прятала краденное. Попытался поговорить с ней об этом, но натолкнулся на неожиданный отпор: «Ты подозреваешь во мне какие-то криминальные наклонности. Но я уже поняла, что можно делать в вашем мире, а что – не стоит. И я никогда не буду делать то, что что можно попасть в тюрьму. Есть множество иных способов обеспечить себе такую жизнь, какую я заслуживаю.»
В последнее время она, несмотря на плохую погоду, дома сидит редко. Уходит в девять или десять часов утра и возвращается только после обеда или даже к вечеру. На любые вопросы отвечает однозначно – гуляет, знакомится с жизнью. Неожиданно она – подчёркиваю, она, а не я, стала приглашать раз в неделю женщину для уборки в квартире. Чтобы облегчить моё существование. «В твоём возрасте, Дарли, уборками не занимаются.» Я не выдержал, спросил, что делают в её возрасте? Намекал, что она бы могла взять уборку на себя. Но она с такой же зловещей улыбкой сказала: «В шестимесячном возрасте люди думают лишь о себе. А я думаю ещё и о тебе»
Старик допил вино. Полента, которую принесла ему прежде дочка, давно остыла, я и я знаком попросил заменить. Дочка кивнула, забрала тарелку с холодной кашей и тут же поставила перед Дарли другую тарелочку, с канапе. Он поблагодарил нас и быстро съел несколько штук.
- Своей дочери вы не хотите рассказать о случившимся? – осторожно спросил я.
- Думаю об этом. По моим звонкам и посланиям она догадывается, что что-то не так, но осторожничает. Слава богу, живёт далеко. А может, наоборот – это моя беда, что далеко. Лили начала говорить, что в квартире пора произвести ремонт, придать ей современный вид. Мне же кажется, что она просто готовится к…тому, чтобы забрать эту квартиру себе. А что со мной она собирается сделать…
- Вы должны рассказать обо всём дочке, - твёрдо сказал я. – Поверит, или нет – это не важно. Мне уже ясно, что сами вы с Лили не справитесь.
- Вы думаете?
Я не ответил. Не был уверен, что всё обстоит именно так, как рассказывал об этом старик. Может быть будет даже лучше, если дочка не поверит. Она решит, что отец болен, и ему нельзя более жить одному. Заберёт жить к себе. Или определит его в пансионат для пожилых, где о нём будут заботиться, у него будет общение. Квартира перейдёт в её владение, эту бывшую куклу она выгонит, чтобы та не говорила. Да и вряд ли Лили будет упорствовать в том, что она бывшая кукла – поймёт, что это чревато психиатрической лечебницей. Мне было её совсем не жалко.
- Что с тем манускриптом? – спросил я.
Старик недоумённо пожал плечами. Затем медленно выпрямился, на лице его появился ужас.
- Боже! Я видел…Она держала его в руках! Я объяснил ей, что это старинная рукописная книга, а язык, на котором она написана - латинский. И что...Боже! Если она …
Он вскочил и бросился к выходу.
Конец