«И здесь вообще кто-то живет?»- невольно промелькнула в голове у Татьяны Аркадьевны мысль, вызвавшая у нее непроизвольную дрожь и жалость к душам, нашедшим здесь свое пристанище после смерти. Профессиональное чутье медиума тут же подбросило ей тяжелейшее ощущение боли, гнева и неосознанной обиды. Татьяна Аркадьевна дернула плечом, отгоняя нахлынувшие на нее чувства, которые явно ей не принадлежали, и осторожно зашагала дальше, вглубь дома. Но и тут все пошло не так, как происходило раньше в мирах других душ. Вместо того чтобы наконец-то встретить хозяина этого жуткого места, перед ней, вдруг, сменяя друг друга, замелькали чьи-то воспоминания.
В окно ярко бьёт солнце. В доме чисто, уютно и пахнет яблочным пирогом. Я сижу на аккуратно застеленной розовым покрывалом кровати и стараюсь как можно крепче зажать уши руками. Папа опять кричит на маму.
Следующее воспоминание: все та же комната, все та же кровать и я сижу на кровати. Как бы я не старалась, но крики родителей все равно было слышно даже через прижатые ладошки. В этот день я впервые увидел, как раньше всегда такой добрый и улыбчивый папочка ударил мамочку.
За окном солнце светит уже не так ярко. А в доме уже нет такой чистоты, как было раньше, не пахнет вкусным обедом. На мне уже давно не глаженое, с большой дыркой на рукаве платьице. И я тихо плачу, уткнувшись в мокрую от слез подушку. В моих ушах до сих пор стояли полные боли мамины крики. И папин жуткий смех, когда он наносил каждый новый удар. «Будешь знать. Будешь знать»,- проговаривал он.
Чувство голода. Дикое чувство голода. Продукты давно закончились, а на новые папа денег не дал, сказал, что мама слишком «расточительная». Слово было непонятное, но, видимо именно из-за него так сильно хотелось кушать. Добрые соседи иногда кормили нас с мамой, но последние три дня папа практически все время был дома и никого в наш дом не пускал. Мама почти перестала вставать с кровати, а папа все сидел в своем любимом кресле и смотрел, смотрел, смотрел в окно. Страшно.
По грязному стеклу давно не мытого окна барабанил дождь. Ему вторил стук топора, доносящийся с улицы. Тук. Тук. Тук. Папа уже который час без остановки рубил дрова. Мама, немного набравшись сил, пыталась приготовить ужин. А я замерла, в страхе ожидая, что мерный звук топора вот-вот прекратится. И тогда в наш с мамой жизнь вернется ад. Папа давно уже перестал походить на когда-то любящего отца и мужа. Да и в принципе, на человека он уже мало чем был похож. Что стало причиной такой перемены, никто толком и не понял, но последний год для нас с мамой стал хуже смерти.
А потом стук топора смолк. И уже через минуту раздался притворно-ласковый голос отца:
- Машенька, милая, ты где? Я соскучился по тебе. Куда ты спряталась от меня?- мама в ужасе замерла, а потом, инстинктивно вжав голову в плечи, забилась в самый дальний угол комнаты. А папин голос уже сорвался на крик,- Манька! Манька! Почему ты мне не отвечаешь? Ах ты, тварь неблагодарная! Убью гадину! Убью!
Папа с топором наперевес ворвался в комнату и в поисках мамы завертел во все стороны головой, бешено вращая глазами. А когда наконец-то ее заметил, то со звериным рычанием бросился к ней. Мамочка, зажмурив изо всех сил глаза, беззвучно просила всех известных святых спасти их. Понимая, что сейчас папочка совсем перестанет быть человеком, я изо всех сил кричу:
- Папочка! Пожалуйста! Нет, не надо!
На мгновение мне показалось, что у меня получилось. Что папочка меня услышал и вот-вот вернется. Станет прежним. Но уже через мгновение я поняла, что ошиблась, и его звериный взгляд уже направлен на меня. Папе хватило пары секунд, чтобы оказаться возле меня, и я с ужасом начала понимать, чем для меня окажется мамино спасение. И теперь уже я, закрыв глаза в ожидании неминуемой смерти, молила всех святых о чуде. Время ожидания тянулось бесконечно. А потом раздался мамин крик, какой-то глухой стук и тишина… Я тут же распахнула глаза, думая, что увижу самое страшное. Но вопреки всему, картина, представшая передо мной, была очень далека от самых темных фантазий моего подсознания. Возле меня стояла моя мамочка, испуганно прижавшая к себе кочергу. По ее щекам градом текли слезы. На полу, не двигаясь, лежал папочка. А из-под его головы по полу медленно растекалась алая лужа.
Татьяна Аркадьевна почувствовала, как по телу разливается мерзкое ощущение тошноты, смешанное с диким страхом, чувством вины и ощущением долгожданной свободы. А потом вдруг женщина поняла, что ее будто бы насильно выталкивают из мира пустоты.