Он спускался по осыпи, вдалеке виднелась железнодорожная станция. Я не только летун. Я канатоходец. То, что остальные понимают как время полета, я вижу как соотношение - мысль, берег, пространство, романтика, штурман, лоцман, а дальше не обязательны остальные слова. Не обязательны они и для тех, кто не сумел напиться железнодорожной воды, думая, что им наконец скостят положенный срок. Они остаются там, где их ожидает холодный бок вагона и текущая по железу вода, вода, которой надо зачерпнуть в ладонь, и напиться, и тронуться с места - слабый разряд электричества, без которого сигнал - не ответ. С высоты, и - с высоты, или - с высоты - спускаться, спускаться, опускаться не обязательно.
Во всем ли, что тебе дорого, есть зародыш того, что тебе может присниться?.. Но виден каждый камень. виден каждый камень... Поезда уходят в неведомое.
2010
ГАДАЛКА
Я не буду платить - сказала она. Водитель маршрутки удивленно оглянулся, но за краем переднего сиденья увидел не наглую хабалку и не наркуху из ближнего-двуспального района. Девушка была какая-то чересчур нормальная. Не хотелось от нее слышать такие слова. Девушка отражалась в зеркале, и отражение поднимало черный воротник куртки. Отражение глядело из глубины так же сурово, как водитель иногда глядел на своего напарника, пришедшего пьяным. Какая, дескать, работа в этом состоянии? Я тебя спрашиваю, какая работа?.. - Я не буду платить - интеллигентно, тихо и настойчиво повторила девушка. - Поехали. Водитель медленно передвинул рукоятку передач, и маршрутка вырулила по грязной колее, отчаливая от переполненной станции метро. Пассажиры за спиной притихли. Всю дорогу ему что-то мешало. Он не знал, что не дает ему открыть рот. Желание повиноваться? Нежелание устраивать скандал? Да ну, что ты, какой такой скандал! У Вано и то больше скандалов за целый день, кому охота деньги терять. Деньги?.. Какие деньги?.. Стоп... Что такое - деньги? Он понял, что смотрит на блестящие кружочки в пластмассовых кармашках справа от себя, а зачем они - было непонятно. Девущка постучала по двери, требуя выпустить. Он нажал кнопку и выпустил. Руки сами повернули руль, нога нажала на педаль, и маршрутка, пробуксовав в ледяной грязи, рванула вперед. Из головы постепенно исчезали слово за словом, мысль за мыслью, образ за образом. На повороте какой-то человек в дубленке чуть не попал под колеса, погрозил кулаком и исчез. * На другом конце Москвы, через несколько часов, тоже был человек, который чувствовал себя плохо. Скромный банковский работник сегодня не мог завести свою машину, взятую в кредит, выйти из квартиры, взятой в ипотеку, и просто так поехать на работу. Сначала он тщательно перекрестился, глядя в зеркало, потом сообразил, что нужно ехать на метро, а то придется опять стоять в пробке. Скромному банковскому работнику было тяжело. У него на плечах лежала ответственность. Он был ужасно не в духе. Что-то разладилось в схеме счетов, управлявших переводами денег в Швейцарию, и он очень боялся, что его уволят. На эскалаторе какая-то девушка помахала ему рукой. Он не улыбнулся. Ему было не до того. Девушка вышла на Арбатской, поднялась наверх, в метель, прошла полкилометра, расстелила на Арбате пестрый коврик и начала танцевать. Обычно ей за это бросали деньги, но сегодня денег не будет. Ей, вообще-то, было все равно: она просто танцевала. Закончив очередной номер под воображаемую музыку, она спросила в пустоту: "Кто хочет погадать?" Пустота, как обычно, ответила. Пустота обычно хочет большего. * В полутемном кафе - с настоящими скатертями, с настоящими свечами - было тихо. Праздники еще не начались. Официантка, которой не выпало сегодня утомительной работы, терзала свой мобильник, прислонившись к косяку кухонной двери. Девушка в черном растянутом свитере с цветной каймой у воротника аккуратно доедала свой бифштекс и что-то объясняла толстому представительному дяде в сером костюме. Официантка не очень-то прислушивалась, о чем они говорят, но последние фразы заставили ее бросить игру и податься вперед: не так уж часто мужики в костюмах, потеряв всякий стыд, умоляют прекратить играть в дурную игру каких-то неформалок. Да еще и говорят, как в кино - "все, что угодно, только не это! Только не это!" Девица постаралась его успокоить, но он отодвинул стол и упал на колени, продолжая орать какие-то нечленораздельные слова. - Я могу и не это - отвечала девица, глядя на него спокойно и доброжелательно. - Почему это вас так расстраивает? Я могу еще несколько раз раскинуть вам карты, но карты - это только наглядный способ показать расстановку сил. Настоящая машинка, как известно, у меня в голове. - Мне плевать, что у тебя в голове! - мужик перешел на умоляющий шепот. - Но какого ж черта ты меня морочишь, сволочь! Либо я буду богат и известен, но умру через два месяца, либо я под конец жизни пропью последние деньги и разбазарю все свое умение... Как оно связано-то? Почему или то, или это? Нельзя по-человечески, что ли? Неформалка посмотрела на него, как на дурака. - Вы писатель - объяснила она. - То есть - сочинитель. Согласно моим данным, поэт в России должен соответствовать определенному образу. И писатель тоже. Автор должен быть больше, чем автором. Значит, в этом случае вы, писатель, частный предприниматель и успешный любовник Наташи Ва... - Не вслух - простонал мужик. - Но вы просите объяснить! Я же объясняю! - Нет, нет... Не так громко! - Хорошо - девица слегка убавила громкость. - В общем, вы не меньше, чем сочинитель. Но не больше, чем поэт. И так, и этак - все, получается, недотягивает до мечты. - А что делать? Я бы что угодно отдал... Она постучала по скатерти: - Известность того типа, который вам нужен, не добывается легко. Или вы соответствуете образу, заводите себе влиятельного врага, публикуетесь, добиваетесь всемирной славы и остаетесь в веках - либо вы живете собственной жизнью, но ничего с этого не получаете. - Все врут календари - пробурчал мужик и встал. - Ни одного варианта. Иди нафиг со своим предсказанием. За ужин я платить не буду. - Будьте здоровы - тоном отличницы ответила неформалка и доверчиво улыбнулась. Мужик побледнел, схватил пиджак и выбежал в двери. Официантка подождала пару минут, а потом подошла к столику. Девица безмятежно и медленно доедала ужин. - Слушай, а деньги-то у тебя есть? - Нету - все так же безмятежно ответила девица и посмотрела в глаза. - Он ушел. А ты, наверное, хороший человек? Люся тебя зовут, да? Вопрос был очень не к месту, и казалось, что у девушки сейчас начнется истерика - "ой, ой, не выгоняйте меня, не надо, я вам всю посуду перемою"... Но вместо этого что-то мигнуло, стены поплыли, свет замигал, и официантка Люся вдруг увидела себя в церкви. Гремели колокола, как в итальянском кино, вокруг бурлила смуглая толпа, а Люсю держал под руку самый настоящий жених, и был он, вроде бы, один в один, лохматый Витек из третьего подъезда в родительском доме. Голова пошла кругом. - Эй! Это что, цыганский гипноз? Я сейчас милицию позову! - хотела сказать Люся, но почему-то не сказала. - Если вам нужна именно такая свадьба, то она у вас непременно будет - сказала неформалка. И покачала головой. - Идите. Вам же не терпится. Идите побыстрее. Люся смотрела, смотрела, а теперь уже и сил смотреть не было, и начала Люся проваливаться в какой-то омут, где на самом дне было все, чего так жадно хочется - и свадьба, и спокойная, сытая жизнь, и дом в Италии, и Витек, ставший большой шишкой, знакомый с людьми, имевшими отношение к экспорту героина. Гадалка кивнула и вышла из-за столика. Через два года Витька пристрелили, и Люся осталась хозяйкой виллы на Кипре, а гадалку в свитере вспоминала редко. А вот где была два часа, уйдя однажды с работы, и вовсе припомнить не могла . * Писатель медленно шел под снегом по обочине Варшавского шоссе, минуя остановки. Было уже около двух часов ночи, и редкие автобусы проносились мимо, усиливая писательскую грусть. Грусть разрывала легкие, вылетала наружу с сигаретным дымом, все тело ломило, и было очень стыдно за то, что повелся, заплатил, поддался. Нет, ну это ж надо!.. Или всю жизнь в дураках, или раз - и в дамки! Нет у нее, дескать, другого выбора! На гадалку его навел знакомый толкиенист. Писатель всегда с симпатией относился к толкиенистам, но это было как-то уж совсем не к месту. Дура. Антуражная, но дура. Не то чтоб он верил в гадания, но на душе у него было хреново. Хотелось употребить. На обочине дороги ловил машину какой-то чернявый, низенький человечек, кажется, азербайджанец. Это следовало из того, как виртуозно он употреблял сдобренный акцентом русский мат, перемежая его непонятными словами. Писатель таких слов и то не знал. - Брат! - кричал человечек, размахивая руками. - Брат! Помоги до дому добраться! Я водитель маршрутки! Пятьдесят грамм, что... Пятьдесят грамм, говорю! Я тэбе говорю, разве можно увольнять чэловэка за пятьдесят грамм спирта?.. Ексть?.. Что ты сказал? Да сам ты туда иды, что-ты-что-ты... Очередная машина, выслушав это, унеслась в неведомые дали. Азербайджанец остановился, и усы его горестно повисли. Он посмотрел на писателя и вдруг озлился. - Сейчас бы в дэрэвню... - прошептал он, и на глаз