Господи, у нее такой голос, глубокий, черный, мудрый... И все это о том, для чего они все - не для того, чтобы торчать сиднем дома, выходя только на ненавистную детскую площадку, не для того, чтобы копить деньги и строить тайные козни среди знакомых. Для того, чтобы петь, ездить по свету, привозить из поездок безумные сувениры типа подаренной вот этой, сшитой из пушистого флиса, серой плюшевой совы с бусинками на пузе, лазить на сопки и вулканы, ловить преступников и ошеломлять знакомых. Определенно - решила она. Если я когда-нибудь вырасту, я буду такой, как Сова. И тут накрыло Сову. - Мне удалось предугадать почти все - сказала она, закрыв глаза. - А то, что ты такая хорошая, я как-то не предусмотрела... А теперь мне уезжать... Определенно. Она бы заплакала - подумала Мирей. - Она бы заплакала, если бы не была такая... всегда веселая. Голубая лилия была почти докрашена. Она была слишком маленькая для такой большой Совы.
Поэтому Мирей аккуратно подняла ее с листа. Глядя, как стебелек и лепестки становятся объемными, Сова опустила гитару и сидела тихо-тихо. На часах стало семь утра. - Чооорт - грустно сказала Мирей. - Всего два часа общались, а теперь не видеться еще пять лет... Сова посмотрела на нее желтыми глазами. - Петропавловск-Камчатский пошел пешком и нафиг. Знаешь, почему я туда не вернусь? У меня там не осталось ни одного близкого человека - с какой-то жуткой честностью сказала Сова. - А теперь вот еще и брата терпеть, пока я у него живу и все документы не оформлю. Ну, все, пора. Давай я сумку заберу. У нее не было даже чемодана. Только сумка, огромная, черная, набитая пачками документов. В уголке сидела крохотная, синяя вторая плюшевая сова. В комнату заглянул разбуженный Боря. - Это Борей! - обрадовалась Мирей. А Боря долго обнимался с незнакомой тетей и заревел, когда увидел, что она уходит. - Вот, будет у вас тетушка Сова - сказала на прощание Сова, с натугой поднимая сумку . - В Америке. Чооорт, уже можно считать, что я «не Ольга, а Антон». - Она помахала рукой. - Дети! Прощайте! Не забывайте тетушку Сову! - Пока - печально сказала Мирей и прикрепила ей на отворот пиджака живую голубую лилию. А потом смотрела из окна, как она уходит, большая, добрая, сильная, и черная тень от нее пересекает двор, ложась на весеннюю зеленую траву и сверкающие кусты, и махала рукой - на самом деле махала рукой, как будто они действительно во сне. Но дело было не во сне, и впереди был целый день со всеми его заботами, где не было ни грозовых облаков, ни китов, ни вулканов.
Лето
Настало утро, то есть - лето.
Лето началось с мая. Ничего ужасного пока не происходило. Гремела гроза, и лидер маленькой партии Удальцов ставил палатки в знак протеста в далеком северном городе. Ввели карту «тройка», и длиннющие очереди в метро по утрам стали еще длиннее.
Фестиваль «Пустые холмы» собрал пятьдесят тысяч человек. Очень малую часть его составили студенты Добровольного, устроившие публичную дискуссию о том, может ли искусственный интеллект разрешать споры.
Запретили провозить велики в метро, но секта велосипедистов чувствовала себя хорошо - вроде бы, в Москве какие-то энтузиасты собирались проводить велосипедные дорожки.
Отремонтировали парк «Царицыно», хотя и не до конца. Хиппи встречались там у сосны в День защиты детей. Толкинисты матерели и защищали диссертации, панки пафосно вымирали, прочие течения развивались, накачивали мускулы националисты, кое-кто навечно затусил на Гоа, и все зачем-то ненавидели хипстеров, не обращавших на это особого внимания. Мирон побывал в пяти странах - Финляндии, Уругвае, Индонезии, Африке и почему-то Бельгии, о чем пока что никому не мог прочитать ни одной лекции. В Питере запретили топот котов, и интернет покатывался от хохота над губернаторшей Валентиной с дефектами речи, собравшейся навести порядок в городе - этой зимой на балконах висели высококлассные сосули.