Народ вечеринок, руководствуясь тем, что где-то существует настоящая пиратская партия, начал большой проект - «Пиратская вечеринка». Каждый раз снимали огромный зал, и с невероятным успехом продавались билеты на разные ярусы - тысяча рублей на балкон «Мятежников», две тысячи рублей на ложу для «Восставших» и пятьсот рублей на танцпол. Народ вечеринок был просто в восторге.
Постаревшие фантасты устраивали прекрасные конвенты, а реконструкторы - шикарные балы, хвастаясь друг перед другом не менее шикарными нарядами.
«Пещера» закрылась, так как никто больше не мог принести достаточно денег, чтобы оплатить аренду, и под конец было устроено огромнейшее безумство - когда на железной лестнице горели свечи, когда народ бесновался и тащился, и ди-джей Грибник с его «ом мани падме хум ленин кремль гум цум» раскручивал свой безумный полет, запуская все новые треки.
Ом продолжался и продолжался, пока его кто-то не выключил.
Полоса отчуждения
Когда ему приходилось спрыгивать с хвоста поезда, отпуская гремящую железяку и слетая в траву, перемешанную с гравием, обратно Ковбой шел не по шпалам, а прямиком по рельсам. По одной рельсе. Иногда он мог проскакать весь путь на одной ноге. Он сам не думал, зачем ему это.
На третьем километре после Рабочего поселка, за станцией, он услышал за спиной пыхтение. За ним бежал большой, мощный, лохматый, когда-то белый пес. Враждебности в собаке Ковбой не обнаружил.
Дело было в перерыве, и уступать дорогу, если что, пришлось бы только локомотиву, несущемуся на дикой скорости, или ремвагону. Но на пятом километре, когда пес начал уставать, Ковбой сам остановился.
Тебе чего? - подумал он, глядя в собачьи глаза.
Пес стоял, расставив лапы, и тяжело дышал. Высунутый язык был ярко-красного цвета, а шерсть сбилась в колтуны. Сейчас... - говорил весь его облик. - Сейчас... только отдышусь немножко...
Ковбой ждал.
Через секунду после того, как он решил, что пора идти дальше, облик собаки начал меняться. Ковбой не отвел взгляда - это было бы прилично только живым - и подумал, что в этот раз смена формы выглядит очень привлекательно. Никаких страшных выкручиваний, которые обычно показывают людям в кино. Не больно, не уродливо и, главное, никто не оказывается без трусов в людном месте, что превращающимся детям очень важно. Раз, была собака и два, становится человек. Это перемена смысла, а не перемена тела.
Ребенок, оказавшийся в «людном месте» - на насыпи посреди двух небольших рощиц - был тощим, смуглым, с грязными руками и курчавой шевелюрой. Белесой.
- Ты что-то сделал? - перешел на звуковой язык Ковбой .
- Я сделал - сказал мальчик. У него все еще были интонации большого сильного зверя.
- А что?
- Я убил это.
- Это? Я понимаю.
- Я понимаю - повторил мальчик. Эхо бы из него вышло превосходное. И тон, и хриплый голос - скопировал все. - Это получилось из всех людей. Я хорошо умею говорить, но я не могу про это. Облако.
- Я могу - сказал Ковбой, сел на гравий, скрестив ноги, и подстроился.
То, что видел мальчик, совпадало кое с чем, что его очень пугало бы, будь он все еще жив. В записях видений своей любимой, которые он должен был просматривать после каждого транса, он видел, как большая белая собака сражается с огромной тучей, и это было очень страшно. Это было совсем недавно. Глазами собаки было еще страшнее.
- Я не успел найти человека до того - сказал мальчик, у которого в горле клокотало рычание . - Я убил это сам.
- А человека? Человека ты нашел?
- Я нашел человека потом. Человек все знает об этой... тяжелой... - он развел руками, показывая ширину облака. - Он сделал лекарство из моей крови. Он не любит эти облака и этих, кусачих. Ему это теперь помогает. Но я не могу жить с человеком. Я хочу с другими жить.
- Почему?
- Ты ос убиваешь. А он не дает мне делать ничего, только учит. Ты ко всему подходишь хорошо. Я хочу с тобой.
Ковбой еще раз посмотрел на этого беспризорника, который год с лишним искал в большом городе человека, способного принять и воспринять письмо, которое облегчило жизнь нескольким тысячам осиных жертв. И нашел. Аль - неправильный человек, конечно, да. Он для тебя неправильный. Слишком бережет. Он тебя жалеет, а ты к этому не привык. Но ведь я тоже буду тебя жалеть.
- Я уважать тебя буду - серьезно сказал мальчик.
- И я... уважать буду.
Какое-то время они молчали.