- А он жить-то будет?
- Будет, но плохо. - Он достал коробочку и отдал ей. Черт, она же была в кармане, подумал он, понимая, куда машинально полезли его руки. В третьем кармане, не в рюкзаке.
Гюльнара отдала деньги и пошла в ларек. Мирон вынул из четвертого кармана телефон и набрал нужный номер.
- Ребят - сказал он, когда номер ответил . - Вы просили позвонить, так вот это шанс.У вас тут у колонны с Никой на верхушке гуляет какая-то дичь. Можно побыстрее? Нет, еще никого не сожрала, просто разбился один экстремал. Нет, его не сожрет, но...
И тут на другом конце бросили трубку.
«Я - волна! Новая луна!» - заорало из динамиков на крыше тонара.
Тут Мирон почувствовал, что с него всего хватит - тумана, идиотов, проектантов, раздачи слонов, воров, бюрократов, о которых долго с утра распространялся Володя, вынося ему мозг, и осел на бордюр, остановившимся взглядом фиксируя, как роллеры прыгают с трамплина. К ларьку подошла какая-то со вкусом одетая девушка.
- Две фанты - сказала она, сунув деньги в окошко.
Гюльнара, судя по всему, замешкалась, кому помогать - то ли ему, то ли девушке.
- Быстрее, женщина - повелительно сказала та и топнула каблуком.
- Сейчас, сейчас - закопалась Гюльнара - подождите, тут и так то сдачи не хватает, то воры, то еще что...
- А я не обязана этого знать! - закричала девушка. - Вот все будут спорить!.. - Получила две банки фанты, сдачу и с запоздалым пафосом добавила что-то, видимо, приобретенное после прочтения популярных статей по психотерапии: - И не... выговаривайте это мне! Мне самой некому выговариваться!
«Подожди! Скоро навсегда\ затоплю\ ваши города!»
Музыка играла с той же громкостью.
Мирон не нашел в себе силы произнести ни одного слова, как бы ему ни было стыдно. Его взгляд тупо переместился на рюкзак и значок с коварной надписью - «А Я?»
Я веду себя, как свинья - подумал он и начал через силу подниматься с места, но опять осел. В глазах начали плавать черные пятна.
И осоловелым взглядом он заметил, как мимо проходит оса - та, мелкая, отвратительно серая - смотрит на него, что-то прокручивает в голове, прикидывает - и, не тронув, отходит.
Он прыгнул...
...контора н а А., где на стене перед телефоном на пластиковой табличке написано - «1 - рога и копыта, 2- по-английский, 4- украшения, 5-процарапано чем-то типа ручки без пасты, есть телефон и добавлено - ад», 4 - не отвечала, и, чтобы пустили в здание, он позвонил в ад, где его встретил полузнакомый мужик в ковбойской шляпе, и он забрал заказ и вышел.
...в подворотне попались какие-то гопники, которые потянули его за рюкзак, приготовился драться, и он собрался уже так и поступить, потому что в рюкзаке, вообще-то, золото, а прыгать нет сил, они хотели бы снять с него рюкзак, но их останавливает то, что на нем болтается большой желтый значок, на котором написано «А я?» Никогда не видел, чтобы такую публику останавливал простой значок.
...в сквере около Булгаковского дома шла драка между тремя парнями с Кавказа и тремя - просто московскими, и Мирон опять вызывал «Скорую» и расстегивал чужую куртку, путаясь в дурацких хлястиках с кнопками, и надо всем этим крутился винтом серый дым, мешаясь с сиреной «Скорой» .
Мелодия в его голове набирала силу. Она была уже не такой благостной, как вначале, она становилась грозной, она летела перед ним по улицам и проспектам, слышалась ему в транспорте, то в автобусе, то в метро, и, когда он забывался на секунду после прыжка, он начинал мычать в такт - она заставляла его петь так, чтобы было слышно другим людям, не давая никому покоя.
Все с ней было хорошо, все можно было пережить и двигаться дальше, чтобы все сходилось, как кусочки мозаики, наконец-то вставшие на места - и драка, и чужой каприз, и работа, которая никому не нужна, и простое преодоление. Но в ней было так много всего - и счастья, и горя, и долга, который он еще не знал, но обязан был исполнить, и тишины... И больше всего - отчаяния.
Мирон отбегал очередной кусок маршрута, прыгнул, думая об остановке в спокойном месте, и остановился в какой-то подворотне на Измайловском бульваре, закуривая. Руки и ноги были тяжелые, как будто накачанные силиконом. Говорят, он не только упругий, но и тяжелый, зараза.
Как же я умотался, подумал Мирон, и вдруг, прислонившись к стене, впал в то состояние, когда думать больше уже не можешь. То, что он так долго носил с собой, из-за чего метался, разделяя с остальными, рисковало уплыть навсегда. Мир вокруг почти исчез, и усталость навалилась так, что окружающее сузилось до размеров подворотни. Звуки и шорохи стали резкими и четкими, боль в ногах перестала быть тупой и дергающей и начала утихать. Он стоял, опираясь на выступ, облицованный кафелем, и дышал медленно тающим дымом, стараясь не плакать.