- Я иду - говорит Ая, не дожидаясь, пока закончится буря звуков и усталые музыканты начнут сматывать шнуры. - Я сейчас.
Она поднимается по ступенькам наверх, в пугающе огромную кулису, и бросается на шею Грузовому.
- Ты так назвал группу, потому что тогда умер во время взрыва на космодроме? - спрашивает она.
- Потому что не умерла ты - говорит он, хитро подмигивая. У него все та же железная хватка. - Я вполне прилично восстановился и понимаю, кто летает надо мной. Помнишь, мы тогда запустили в космос первую площадку для нашей любимой дороги.
- А как она там? Дальняя? - она сидит у него на плече и видит, как плывут под ней гаснущие огни. Все зрители уходят. Музыка кончилась, но она продолжается в глазах ее брата, который больше никогда не умрет, пока пишет музыку. Пока пишет музыку - не умрет.
- Как она там? - он опять смеется. - Никогда не проверял.
В пустоте под софитами перекатываются радужные стеклянные шарики.
2011
Все ушли.
Институт погрузился в дрему. Тень грозной директрисы не грозила выйти из стены, чтобы устроить разнос. Не было ни Вити, суетящегося в поисках очередной карточки, ни практикантов, ни Ковбоя, скрупулезно осматривающего рисунки за стеклом на предмет повреждений, и не слышно было даже задверного мяуканья кошки, которой входить в лабораторию было строго запрещено. Только тихий стук по клавиатуре.
Было очень тихо, и за ближним к двери столом сидела одна Сара, вбивая в эксель данные.
Огромный сверток на стенде лежал смирно. Сара знала, что долго он спокойно не пролежит. Тишина наводила ее на нехорошие мысли.
Включить, что ли, музыку, а то как-то совсем печально... Вместо того, чтобы идти домой, Сара последнее время часто оставалась тут. Не в интернете посидеть, как эти молодогвардейцы из новеньких, а доделать мелкие рабочие дела, книжку почитать и музыку послушать. Должны же быть свободные часы и у начальницы лаборатории.
Она достала телефон и нашарила на ютубе записи «Новых кельтов». Они взлетели год назад, когда неожиданно засветились на «Волынщике» и в «Героях метро». У них была безумная рыжая солистка, виртуозный фолковый звук, какого никто не слышал со времен начала «Мельницы», и чокнутый прыгающий бородатый басист, который был ростом не больше собственного баса. Концертные записи смотреть и то одно удовольствие.
Сара уже некоторое время танцевала под «Эрин го Бра», стараясь себя представить рыжей солисткой, когда со стороны стенда раздалось тихое шуршание.
Она быстро нажала на кнопку "герметизация" и уставилась на него во все глаза. Ничего не произошло. Сверток распаковывался сам.
Опытная специалистка взяла в ней верх над испуганной школьницей, и она, переборов страх, направила телефон на стенд, как фонарик, и нажала на кнопку снова. Прозрачный купол накрыл стенд целиком.
Сверток продолжил распускаться и начал светиться.
- Работает! - закричала она в телефон. - Быстро, все, сюда! Оно заработало!
Царица ос
Я вижу ее во сне. Мертвые тоже видят сны. Такие мертвые, как я - видят. Хорошие, полные, живые, весомые сны. Этим мы выгодно отличаемся от обычных мертвых. Каждый день я читаю в газетах, а то и вижу на улицах свидетельства ее преступлений - люди, пораженные вирусом медленной смерти, идут тяжело, загребая ногами землю, качая головой, не видя белого света. Их забирает "Скорая". Они умирают в больнице. Никто не знает, почему царица ос кусает того или иного человека, почему она откладывает яйца, но мы видим ее во сне - и живые, и мертвые. Я полезен. Если обычный человек увидит зараженного, он может и не заметить - мало ли кто смотрит в землю? Мало ли кто печален? А я вижу. Меня приглашают для консультаций там, где случай неясен. Я поднимаюсь по переходу и перебегаю улицу так быстро, что водители гудят и машут руками - псих! Куда лезешь! - Куда ты прешь! - кричит крсномордый толстяк, высунувшись в окно. Его руки похожи на окорока. - К возлюбленной! - ору я и машу пакетом. Толстяк улыбается до ушей и радостно нажимает на клаксон. Улица взрывается воем сирены. Летом меня бы опознали, а зимой можно шутить. Я привык шутить, это доставляет людям радость. Я поднимаюсь на четвертый этаж, тихо открываю дверь, ставлю пакет с образцами в холодильник и встаю на пороге комнаты. Не своей комнаты. Сиреневой простыней и одеялом, сиреневым сном укрыта маленькая женщина, великая умница и мастерица. И пусть она еще не ученая мирового класса - дело только во времени. Она - автор проекта по имени "я" , она отвечает за меня, а подобных мне сейчас очень мало. Ей ведомы и руны, и души студентов и добровольцев. Ей ведома трансмутация, ей подвластны Изменения. Про себя я зову ее возлюбленной. Пора на работу. Как только выйдешь из дома, слышишь, как гудит трасса. Она то поет тоненько, как комар, то гудит, как шмель, то затихает. На грани, там, где соединяются мертвое и живое, возникает образ громадного стада. Надвигается страшная, солнечная Африка. Ревут слоны-цистерны, кричат павианы - водители троллейбусов, и впереди, как сахарный куб, вспыхивает дом, и ты готов кричать от радости, потому что такая красота - есть и тут, и там, есть на самом деле. Я бегу, но не кричу - я просто счастлив. У меня очень острое восприятие красоты. Я не ем, почти не дышу, не усваиваю ничего, кроме смесей из лаборатории, которые повышают пластичность - но красота мне нужна, как воздух - живому. Я бегу, бегу как можно быстрее, потому что в это время шоссе стоит, забитое под завязку слонами и павианами. Полицейское управление приткнулось боком к бульвару. Вот и моя остановка. Я помню, как Шеф привел меня в отдел первый раз и сказал: "Вот, знакомьтесь, наш новый сотрудник. Ковбой!" - и все дружно заржали, а потом разглядели, кто я. Кажется, Шеф любит хвастаться своей абсолютной властью. Нате! И попробуйте не съесть. Ковбоем он окрестил меня сразу, из-за моей здоровенной шляпы. А что, приходится. Одежда должна закрывать все тело, а к ней полагается шляпа. Под ней трудно рассмотреть, какие у меня глаза. Похоже, я успел вовремя, хотя иногда и мертвому нелегко не опаздывать на работу. Машина стоит у крыльца, в нее грузятся доблестные сотрудники. Шеф лезет последним и машет мне рукой. Я цепляюсь сзади. - Внутрь! - выдыхает Шеф. - Товарищ капитан! - пищит кто-то из новеньких. - Это же... - А ну молчать! Ковбой, присое...диняйся. Сегодня сложное дело. Ты нам нужен. - В каком смысле? - Я тоже набираю воздух в легкие, потому что просто так он там не нужен. В груди сипит. - Как подсадка? - Нет. Как живец. Там один идиот держит под прицелом улицу. Засел в общаге на Градского. Там, где дом под снос. - Понял. Машина тесная, так что делать нечего, приходится всем сидеть рядом со мной. Будь я живой, я бы обиделся. А так ничего. Приехали. - А ну! - командует Шеф. Сотрудники рассыпаются по подъездам, как горох. Бьет одинокий выстрел. Хватает одного человека для того, чтобы в городе запахло войной. Шеф бежит вперед. Он толстый, маленький, но только я без труда за ним успеваю. Я не спрашиваю, почему они не выкурили стрелка сами. Может быть, это невозможно. Может быть, в полуразрушенной общаге есть кто-то еще. В мегафон говорят что-то непонятное, потом тон сменяется на истерический, и я понимаю, что сейчас мой выход. Перед общагой, этаким высоким многооконным домом с обшарпанными стенами, участок улицы - мертвый. На грани он уже мертв. Я мог бы показать выбитые окна домов, разбитые в щепы двери... Улица боится, улица хочет спать. Я медленно иду по улице. О боги... Ну что же он такой неторопливый... Ах, вот он! Ну, прицелься ты поточнее... Выстрел! Выстрел! Я лежу на асфальте, а бутафорские очки летят и разбиваются. Мог бы дать и контрольный. Голову чинить сложнее. Но он не из таких. По ближайшему переулку - топот ног, по трем векторам - внимание людей: и болезненное, и сочувственное, и со страхом, и без. Любопытство плещет горячими волнами. Я встаю. По водосточной трубе нужно подняться вверх, туда, куда ведет меня чутье. Вот он, глупый человек с растрепанными волосами, отошел от окна и ждет снайперов, перезаряжает пистолет в коридоре общаги, надеясь на очередную охоту. Он не будет метаться, исходя слюной, он уже попал в меня - приз! Аттракцион! - и теперь отдыхает. На том краю, где сходится живое и мертвое, сейчас радостно пляшет ребенок, получивший связку разноцветных воздушных шариков. Стреляй, малыш! Можно потешиться, это куклы! Если во мне пуля, это не так уж и серьезно. Это каждый раз смешно. Ведь когда меня убивали, меня убили не пулей. И хотя возлюбленная дала мне, добровольцу, шприц с эликсиром, а не сделала мне укол сама - я опять чувствую нашу с ней связь. Она, словно мать, подарила мне новую жизнь. И, хотя слушаться я не обязан - свою работу я делаю для нее. Музыка улиц играет ехидную песню - я, я, я! Я невидим! - и я начал бы ей подпевать, если бы не тайна. Я бесшумно спускаюсь и встаю за спиной у человека с пистолетом. Живой человек на моем месте поступил бы, как супермен из суперфильма. Святой переубедил бы. А я мертвый. Я поступаю проще - я ломаю ему руку. - Откуда ты знал, что он там? - спрашивает меня Шеф после того, как я требую пинцет и нож. Мы сидим у него в кабинете. - Очень просто знать, куда человек пойдет, если его душа на грани - пожимаю плечами я, вынув вторую пулю. - На грани можно ходить туда, где во всем уверен. Впр