- А ты что-нибудь помнишь к нужной дате? - неосторожно спросил Виталий.
- У меня другая нужная дата - огрызнулся Вергилий, освободившийся от куртки. В его голове выл осенний вихрь. Он ехал по местам, где сначала жил юношей, потом - спешил читать студентам лекции, а потом... Потом...
- Я прочитаю - беспорядочно произнес он, путая согласные. - Я прочитаю про ...
- Тихо, услышат! - страшным шепотом произнес Виталий, обнимая его за плечи. Но его уже ничто не могло остановить. Покачиваясь в седле и размахивая руками, Вергилий продолжал читать стихи, на этот раз - про евреев.
Полоумная соседка прибежала поутру:
"Сара, Сара, с той недели у вас ангелы живут!
Не стреляют, не тоскуют, места в доме не займут,
Их полно, беловолосых, поделись давай со мной!"
Нет, не ангелы, солдаты, я соседке говорю -
Первый хворый, вторый пьяный, третий вовсе без ноги,
Их сюда определяет краснощекий офицер,
в ночь орал, грозится вешать, не поймает ли детей...
...как могли, так разместили, деться некуда, прости,
Первый в кадке, вторый в грядке, третий вовсе на крюке,
И такой-то муравейник получился у избы,
Что никто не догадался, где закопан офицер.
А она не унимается, руками разведет:
"Сара, Сара, сладко пахнет, верно, ангелы пришли!
А один вчера был добрый, потрепал по голове
И сказал, что для подруги дом построят на краю".
На краю - так на отшибе, убегай в свои в леса,
Тише мыши, ниже крыши, натяну на лоб платок,
жду, трясущейся рукою наливаю молока -
Пусть два дня сидят спокойно, дальше пули полетят.
Бестолковые солдаты отдыхают по углам,
Командир сидит на лавке с забинтованной рукой,
Живы старые старухи и увечные живут,
Согласишься быть солдатом - на роду поставишь крест.
Крест железный, в бубенцах, звезды о восьми концах,
Не избавит от заботы, не спасешься от огня.
А она кричит, токует - "Сара, ангелы пришли!
Я не вру, я точно знаю - завтра вместе в рай пойдем!"
Громовой его голос разносился, подхваченный эхом, и гуляющие разинули рты. Варфоломей вскинул голову к небу и зарычал.
- А, да, это прекрасно! - согласился Виталий и прочитал нечто другое.
Вот человек с мешком идет на вокзал,
Вот фронтовые запахи от мешка.
Каждый охотник знает, кто здесь фазан,
В эту мишень стреляют исподтишка.
Вот и следы от обстрела, и красный кант
Черных мундиров, и страх нищеты везде.
Счет закрывает добрый официант.
В нашем вагоне ездили по воде.
Тянутся добрые люди домой с утра.
Тонут обозы награбленного добра.
Что продаешь? Проводишь блошиный матч?
Или трофей негодный, плохой улов?..
И человек с мешком расстилает плащ.
И достает из мешка три тысячи слов.
Если бы небу не было горячо,
Если б ты не глядел, как солдат на вошь -
Я бы не обернулся через плечо,
Я не сказал бы, что вижу, где ты живешь.
Видишь - чужое небо над головой?
Видишь, в окопах дым, и близко река?..
Все хорошо, хорошо, но язык живой
питается соками мертвого языка .
Жадность убийственна, хватит о ней стенать.
Есть же безвременье. Что его поминать?
Есть же дороги,
полные солнца и тишины.
Что ты за книги привозишь домой с войны?
Они сидели на смотровой площадке, внимая заходящему солнцу над рекой. Поодаль катались роллеры и самокатчики. Недалеко парковалась, ругаясь, команда байкеров, везущая с собой мужественного жениха в черной коже и невесту, белое пышное платье которой развевалось на ветру, художественно свешиваясь с сиденья.
- Всадницы Брюллова - фыркнул Виталий и погладил Варфоломея. Варфоломей хрюкнул.
- И то - согласился Вергилий. - Самокатчики. Что ж, альма-матерь, прощай, пока не началось.
Они крепко обнялись, глядя на трамплин и спуск, и реку, текущую из никуда в ниоткуда. Серая громада МГУ сияла за ними, и, обращаясь к реке и всем, имеющим уши, включая самокатчиков, Вергилий, жестикулируя, произнес такое стихотворение:
Нет разума, нет на треть
живешь у всех на виду
ко мне придут посмотреть
и будут искать беду
как я разеваю рот
и слышу едва-едва
как загнанный ветер пьет
И то, как растет трава
В ушах постоянный звон
река стоит у окон
ты больше не Элджернон
Ты больше не Элджернон
Отбегал свой лабиринт
И не с кем поговорить
Дорогу не заострить