Мирей убегает и возвращается
- Пожизневка - сказал усталый Мирон. Гил кивнул, мол, да - пожизневка. Пару месяцев назад он взял вторую работу, и ему пришлось тяжело. Гил был слишком гордый, чтобы жить на взаимопомощи - он всегда только давал, а не брал. После сессии он был абсолютно серый, и Мирон с ужасом на него смотрел. Вот кто же выдал этому хайрастому, этому вечно любопытному, тощему существу тягу к профессии ядерного физика?.. Уже два дня как лило. Ноябрь и так не самый лучший московский месяц, а тут еще и снег с дождем. У девушек падало давление, у мужиков - все остальное. Проект Дисклеймера застревал, хоть Витя и говорил, что прогресс есть - потому что Александр Валерьевич свалил неизвестно куда, а у него была вся документация. Остатки документации сейчас лежали перед ними и имели плачевный вид. Кроме того, Мирона жутко ругал сегодня усталый Володя на работе. - Ты какого хрена опять застрял на доставке - внушал ему Володя - если ты можешь быть кем угодно? Да, ты часто делаешь всю работу фирмы по разгрузке, доставке и упаковке, но какого хрена? Думаешь, теперь работать некому? - Но ведь мы сейчас отправляем лекарства в Гватемалу по контракту с Красным крестом - офигевал Мирон. - Это тебе не тапочки по почте! Я еще не могу телепортироваться прямо в Гватемалу, но ведь что-то полезное мы делаем! И теперь еще вся эта развозка для местных детских домов... - Лучше б мы банк ограбили - махал руками Володя. - Или ты опять кого-нибудь из тюрьмы притащил. - В его голосе было нечто настолько трагическое, что эти поучения Мирон просто терпел. Недавно они срубили большой кусок денег, но налоги до сих пор приводили Володю в ужас. Он не учел, что предпринимателю всегда хуже, чем подчиненному. Когда ему стало ясно, что на все про все у него от зарплаты останется сорок процентов, он впал в такую ярость... А теперь приходит Гил и приносит эти бумажки, рассказывая, что Аль из Звенигорода куда-то делся и дверь не заперта. Папку со вторым рисунком Мирей тоже приносит. Толстую такую. И про Дисклеймера и это недавно рванувшее в рост Солнце все ругаются. - Давай я тебе хоть пива возьму - сочувственно сказал Мирон. - Не зря же мы сюда прыгали. Хотя ты уже зеленый, а не серый. Вот что получается, если как следует пожрать... - Не успеем - покачал головой усталый Гил. - Гляди, «Море» закрывается. «Море» действительно закрывалось. Мирон мысленно плюнул, ничтожно отяготив карму на пару злобных мыслей, и сказал, что, если хиппи негде пожрать и вписаться, хиппи идет домой. Гил печально посмотрел на него. - Мирей тоже ругается. - Да ну, хуже Володи? - Володя уже там. Он мне какую-то фичу обещал от авиаконструкторов, он-то в порядке. Главное - Мирей. Только ее последнее время накрывает со страшной силой. - Че так? Он покачал головой. - По-моему, это что-то мамское. Она даже детей начала ругать, что они ее в туалет одну не отпускают. Марек очень любит так над мамой издеваться - то в последнюю минуту они с Борькой подерутся, когда надо выходить, то он в дверь ванной ломится, то еще что, а она потом сидит на кухне и плачет - «когда это кончится?» «Когда меня начнут считать за человека?» «Когда они вообще вырастут?»... Она раньше с ними все время играла, пока не рисовала, а теперь плачет. Я, конечно, с ними занимаюсь, но откуда я нафиг знаю, когда они вырастут? - Так это... как его... Это кризис трех лет? Или еще какая-то ерунда? - Пяти. Один хрен. Ладно, полетели. Мирон взял его за руку, и они мигнули и исчезли, оставив на столе деньги и мусор, вынутый из карманов. Дома их ожидал бардак, запах горелой каши и ревущие близнецы. - Она там - печально сказал встретивший их Володя, показывая на рисунок, в котором покачивались, переливаясь, голубые травы. - Поздравляю. Достали. Гил молча содрал с себя куртку, внимательно посмотрел на рисунок, протянул руку и раздвинул голубую траву рукой. И нырнул. Мирей бежала, задыхаясь, по полю, над которым плыли белые, голубые по краям облака, и солнце ласково светило сверху - ласково, но так сильно, что черная тень Мирей бежала рядом, изгибаясь и теряясь в штрихах длинной травы, упругой, сказочно блестящей всеми оттенками. Впереди должна была быть река, и, если подняться на холм, то она откроется взгляду - огромная, с белыми берегами, с глубокой синей водой. Если взбежать на холм, то дальше достаточно сделать несколько шагов, чтобы... Это не был ее мир, но паника несла Мирей вперед. Ноги, которые так долго отказывались ходить, наконец могли бежать, руки были свободны, и важным казалось только одно - бежать как можно быстрее. Воздух был сладким и невероятно чистым. Не нужно было никого прижимать к себе. Кто-то бежал за ней, и нужно было ускоряться, чтобы ничего не потерять. Мирей засмеялась и побежала быстрее. Ей, легкой и нарисованной голубыми штрихами, все равно было, с какой скоростью двигаться. Кто-то, бегущий за ней, отчаянно кричал и махал руками. Она решила обернуться и увидела знакомое лицо. Это так поразило ее, что она нечаянно остановилась. Она проверила себя: нет ли в ней какой-нибудь тяжести? Нет. Значит, он не собирается ее поймать и стереть ластиком. Это просто кто-то пришел в гости. В гости? Посреди голубой равнины они стояли вдвоем, и их черные перекрещенные тени колебались на волнах живой травы. - Ты чего бежишь? - спросил он. - Там всегда надо драться. Там считают, что я животное. Там на руках висят две живых гири, а все смеются. Там на работу берут только свои. Там грязно и надо убирать за всеми, как служанка - подумав, ответила Мирей. - Там делать нечего. Там все гадости говорят. При мысли о том, что сейчас надо будет бежать дальше, внутри начала подниматься паника, но Мирей успокоила панику. Чего бояться там, где все известно? Это же та самая река. Достаточно перебежать за холм, и всего этого никогда не будет. Никогда. Никогда? - переспросил этот, знакомый. - Никогда! - засмеялась Мирей. - Я буду нормальной. Никто никогда меня не назовет грязной потому, что у меня дети. Никто не будет говорить мне, чтобы я не ходила по перилам моста. Никто не будет соваться с воплями, как я неправильно все делаю, а мне не надо будет защищаться. Я больше никогда не буду ничьей тупой мамашей, которая через десять лет состарится и умрет! Я там буду жить вечно. - Она показала свои руки и опять засмеялась. - Свобода бывает только одна. Чистая. Понял? Он молча смотрел на нее, тяжело дыша. Что тут вообще говорить? Говорить тут было не о чем - одно слово, и она уйдет туда насовсем. Для человека это была бы не самая плохая судьба - если бы это был не Стикс, в который войти боялся даже Витя с его машинами. Вот надо же нарисовать такое... Сказать «у тебя же дети?» Нет, эти цивилы все время так говорят, заманивают, убеждают, а потом опять начинается все то же самое. Сказать «иди обратно, я тебя люблю?» Какое такое «люблю», если уходят не из-за него, скажешь - отшатнется и упадет! Что я, перевешу целый мир? Как вообще позвать человека обратно в тот мир, где ей было так плохо только потому, что он не смог отпугнуть всех уродов сразу? Это я виноват. Мирей качнулась назад, и от испуга он заорал не своим голосом: - Аааа, стой! Стой, я все сделаю! Не надо! Я все буду делать, только не убегай! Я! Все! Сделаю!!! Я все сделаю!.. - Что?