- Вы что, не поняли? - удивилась Ая. - Не надо тут спрашивать, что мы несем, Мирей молодец со своим глючным миньяном, но, кроме этого, есть еще идея про... пророка. Это когда вся собранная сила выражается через одного человека. Аль мог бы побыть пророком, то есть тем, кто может и говорит... - Спикером? - Нет, пророком, ему надо будет говорить, что будет в будущем. Пророк - это как общая душа. Но он не может, а вот если бы еще кто-то... - А почему не сама Мирей? - немедленно спросила Ежик. - Так она ведь тоже не железная! Гил фыркнул и заявил, что ему не нравится извращение идеи, нападки на его невесту, которая вполне способна нормально заниматься серьезными делами, и превращение идеала всеобщей справедливости в проект всеобщего оправдателя, как будто тут где-то кому-то надо оправдываться. - Но это же братья! - твердо заявила Ая, хватая за руку подоспевшего Зеленого. - Ая, ты где? К тебе уже идут записываться. - Господи, да какого хрена? - не выдержал уже Витя, глядя на Зеленого в упор и выходя вперед. - Вы что думаете, что она будет вашей куклой? Идете против всего, что мы сочинили вместе? Куклу себе нашли? - Чего? Ая, что они несут? - Это не секта! - замахала она руками. - Это братья! - Да задолбали уже - сердито сказал Зеленый. - То у вас толкинисты секта, то теперь вот мы секта... Пошли бы лучше сами секту основали, Ая, пойдем отсюда. - Я не могу! - сказала Ая. - Это тоже братья! Вы опять поссоритесь? - она посмотрела на них, и ее лицо приняло умоляющее выражение. С ее гладким лбом и слегка улыбающимися губами это выглядело жутко. - Почему ты не можешь относиться к ним, как брат?.. Она внимательно глядела на него своими светлыми глазами. - Да, да - ядовито влез Гил. - Пойди вот сюда и все объясни нам, как брат. Они отошли к Варфоломею и сели на скамейку. Мимо них текла толпа, и все гуще становился запах курицы. Варфоломей беспокойно крутил головой. - Я его скоро кормить должен - мрачно сказал Вергилий. - Не тяни. Зеленый вздохнул. Очевидно, он представил себя в виде курицы или крысы. - Чуваки - сказал он печально. - Я и сам не могу долго. Но вы посмотрите на меня... И он начал разматывать с руки эластичный бинт. Под бинтом было то место, где соединялись протез и культя. «Бионический» - подумал было Гил, но вид у протеза был довольно старый, да и хрен его знает, бывают ли настолько точные протезы. Вергилий спросил, с какой войны такой трофей, на что Зеленый пожал плечами и сказал - «не здесь»... Витя поморщился. - Что, недопеределали? Я же все в тот раз починил... «Починил?» - удивился про себя Мирон. - «Он же живой». - Нет - вздохнул Зеленый - все нормально, но домой я уже не поеду... Я всегда буду жить слишком долго, чтобы жить хорошо. Аль - очень заносчивая фигура, очень настойчивая, я его в принципе не выносил, так нельзя... - он явно умалчивал о чем-то тяжелом. - Вот поэтому я за дремучий лес на этой планете, - заключил Предводитель и начал заматывать бинт обратно. - И против войны. И за все хорошее. - Ничего не понял, при чем тут рука? Ты где-то врешь. Так кого вы собираетесь строить? Робота? Суперкомп? При чем тут оправдания? А концепцию вы все равно переврали - уточнил Гил. - И люди у вас попадаются не самые лучшие...
- Корабль. - Что?.. Это было уже как-то чересчур. - Согласно твоему совету - Зеленый посмотрел на Мирей - мы проанализировали то, что говорят наши компьютеры, если дать им немного разума. Дали им составить миньян и внести предложение. У компьютеров нет ни надежды, ни эмоций, затуманивающих сознание. Как правило, осознав ситуацию, компьютер просит переместить его отсюда.
- И?
- Ты же знаешь, «дисклеймер» - это краткое предупреждение либо описание. У компьютеров, вымоливших себе большой космический корабль, оно повторяется практически байт в байт. Все, чего я боялся, подтверждается.
То, о чем они просят нас, собравшись вдесятером - это корабль-матка, способный вместить огромное количество народу - им без разницы, компьютерного или живого. Значит, мы должны его построить, пока можем, а там посмотрим, пригодится он или нет... В конце концов, если к вам больше никто никогда не пристанет - это действительно на сто процентов оправдывает наше существование. Нам с Аей это нужно, в отличие от обычных людей. - Мда... Так вот зачем ты тут и чего тебе на самом деле надо... - медленно протянул Мирон. - Это не мне надо. Не мне. Все опять замолчали. - Ну, так это и есть наша машинная справедливость - убежденно сказала Ая. - Мы спасем всех, кто об этом просит. То есть - машины. А вас - если вы захотите - мы тоже спасем. Ошарашенные этим заявлением, они сидели и медленно осознавали, что из этого следует. Но, может быть, из этого что-нибудь да выйдет... Но, может быть, все еще не так близко... Но ведь у нас теперь такая надежная система... - Хватит - Мирей мысленно ругнулась сама на себя. Тоже мне, собрались любители находить во всем хорошее. - Но ведь у нас только все получилось! - рассердился Гил. - Что, надо обязательно куда-то убегать? Обязательно придут и все сломают? Я не верю тому, что говорят ваши люди и наши компы. И вообще, они же должны просить у объективной реальности! А мы что, она? - Пока вы перебираете людьми и ресурсами - вздохнул Зеленый - вас обычно захватывают какие-нибудь другие люди. Гил враждебно посмотрел на него. - А что такое - черные реки? - спросила Мирей. - Это кодовое слово? Зеленый выпрямился. - На свете есть черные реки. Если вы не будете меня перебивать, я расскажу, что это такое. - Что? - спросил Мирон, чувствуя, как его накрывает тишина. Кажется, этот нескладный человек гораздо лучше всего, что они знают о его дурацкой гвардии. - Черные реки. Я сам их выбирал, смотрел, как они вливаются в море. Учился у них петь. Он помолчал и заговорил нараспев. Черная вода... Она проходит по землям, Которых не видят небеса, Отвернувшись от них, небеса пили сок и болтали о детях, А там почему-то жили. Там жили, и текла полноводная, тихая, иногда - яростная, неостановимая река, ветер плясал на ее волнах, и легкие лодки плыли, раздвигая камыши, и буйволы лежали в реке, вытянув шеи и подняв усталые головы. Река была. Она считала, что ей так можно. Поэтому на километры вокруг во время разлива К ней нельзя было подойти. Реки вдавались в пустыню, вздувались, как вены, вздумали петь еще, но вернулись обратно, попробовали снова, но обожглись солнечным дыханием, пробовали просить, но им не давалось слово. Тогда реки стали пить землю. И несли ее по большой ложбине, выкатанной волнами - на, держи, великая сушь, еще землю, видишь, эта земля умирает за тебя, чтобы оживить таких, как ты, ведь ты душишь нас, ты сушишь нас, ты веришь нам, а потом набиваешь травой наши головы. Самая великая река говорила на земной латыни. Земля давала им слово, но, отвернувшись, говорила еще, тихо: как вы можете пить то, что я собралась отдавать своим детям - буйволам, предкам, жукам, комарам, древесным корням и тем, кто живет далеко под корнями, еще глубже, чем корни. Корни уходят вглубь в поисках света. Когда дороги кончаются, остается вода. Когда дороги кончаются, сказала самая большая река - остается земля, но мы прорезаем землю и несем ее частицы в другие земли. Мы движемся вперед, к большому, яркому морю. Если пробовать на вкус воду черных рек, то можно услышать голоса из других земель, с других берегов - они всегда были там, где некому было смотреть на солнце. Эти люди смотрелись в воду, пили ее, умывали иссушенные работой лица, спали на берегу. Пели. Вода несет их отражения, вбирая в себя еще немного земли - этого хватает для того, чтобы воссоздать человека даже тогда, когда он давным-давно стал землей - и вот, уже проснулся. что ты нам скажешь, давний человек, человек среди других, с иным голосом, иным лицом, черный человек среди белых людей, красный платок, разноцветная одежда? У меня есть имя - скажет такой человек. Мне дали его давным-давно. Я родился еще раз - из реки, и теперь я иду к морю. Он повяжет на голову красный платок, запоет веселую песню и шагнет по сухой дороге туда, где на полях цветет огонь, и свет нескончаемыми потоками льется с неба. Он дойдет, так как у него есть быстрый, невидимый страж, глядящий на него с высоты. У него в крови песня черных рек, а взгляд его, быстрый, как у чайки, видит то, что потом назовут - будущее. На берегу моря он ступит на песок, наклонится, не прерывая дыхания, и поднимет из песка свое сокровище. Он, как думают иные, кто еще не пришел к морю, никогда не вернется обратно. Но шуршит под ногами песок, и вздыхает море, и он, улыбаясь, глядит - долго-долго глядит - как сияет его сокровище. Тут время в моих часах становится тягучим, золотым, и я